Можно было и выпить. Равик встал, босиком подошел к столику, нашел рюмку, откупорил бутылку и выпил.
С этой короткой кинематографичной фразы начинается вечный, неизменный ритуал, который кочует из романа в роман, из десятилетия в десятилетие, из одной судьбы в другую. Ремарк раз за разом подводит своего героя к столику. Раз за разом заставляет его босиком — потому что туфли давно сносились, или потому что встать из постели было важнее, чем одеться, — идти через темную комнату. Раз за разом нашарить рюмку в полумраке. Откупорить. Выпить.
Темы, слова, сюжеты у Ремарка не идентичны, но они повторяются. Они одинаковые. Он пишет раз за разом один и тот же сюжет в надежде, что вот сейчас-то уже наверняка от него отделается, выскажется и начнёт успокаиваться, выплеснет — и станет легче. Но, читая его книги и раз за разом зарекаясь их читать, совершенно ясно понимаешь: ему так ни разу и не стало легче.
Хирург, который не умеет оперировать себя
Доктор Равик. Беженец без паспорта, без имени (настоящее — Людвиг Фрезенбург), без права на официальную медицинскую практику. Он оперирует чужих пациентов, пока настоящий хирург, мсье Дюбоне, трясется от страха. Он оперирует в клинике доктора Вебера. Хорошего человека, но посредственного врача. Он вырезает опухоли. Он вытаскивает с того света неудачные аборты. Он — гениальный диагност.
Но себя он диагностировать не умеет. Вернее — умеет, но не хочет. Потому что диагноз слишком очевиден: неизлечимая память.
Ремарк и сам был таким хирургом. Он тоже бежал — из Германии в Швейцарию, из Швейцарии в Америку. Он тоже сменил имя (Эрих Пауль Ремарк стал Эрихом Марией Ремарком — в память о матери). Он тоже не спал по ночам. И он тоже раз за разом подходил к столику, искал рюмку и откупоривал бутылку.
Его герои спрашивают друг друга, как и мы спрашиваем: «Неужели будет война?»
В «Триумфальной арке» этот вопрос звучит постоянно — в бистро, на улице, в дешевых номерах отелей. И каждый раз ответ — молчание. Потому что все знают: будет. Уже почти началась. Испания горит. Германия вооружается. Границы закрываются одна за другой. А они пьют. Они пьют и любят, и благодарят Бога за то, что ещё способны на иллюзию.
Водка и кальвадос: напитки, которые ничего не лечат
Питьевая география Ремарка — это особая карта. Водка и кальвадос — то, что пьют чаще всего. Нормандская яблочная водка — для тех, кто помнит о доме. Русская водка — для тех, у кого дома больше нет. Морозов, эмигрант, бывший офицер, а ныне швейцар в борделе, пьет ее с Равиком в кафе. Они пьют молча. Им не нужно объяснять друг другу, почему водка, почему сейчас, почему до дна.
Потом арманьяк.
Коньяк в отеле — «Курвуазье», «Мартель», «Хэннесси», «Бискюи Дюбушэ».
Потом снова водка. Снова кальвадос. Черносмородиновая наливка в лавке, когда Равик навещал пациентку Люсьенну, спасенную после неудачного аборта. Латвийская водка с Морозовым. Шварцвальдская вишневка. Легкое вино Прованса. Вуврэ.
Этот список можно продолжать бесконечно. Но смысл его не в разнообразии. Смысл — в ритме. В повторении. В том, что каждое «выпить» — это не выбор, а потребность. Не удовольствие, а наркоз.
Рак. Кэт. Дюбонне.
Операция Кэт Хэгстрем. Равик обнаруживает у нее рак. Ту самую опухоль, которую он так часто вырезал другим и которая теперь поразила единственного человека, сделавшего его почти счастливым. Что он делает в этот момент? Идет и пьет. «Дюбонне» — приторный, с затхлым привкусом аперитив. Потом коньяк. Потом водку.
Он пьет не потому, что хочет забыть. Он пьет потому, что помнит — абсолютно всё.
Это и есть главная трагедия Ремарка и его героев. Они не умеют забывать. У них нет этой спасительной способности — затягивать раны пленкой повседневности. Каждый новый удар ложится поверх предыдущего, и болевой порог давно пройден. Остается только одно: притупить. Приглушить. Сделать так, чтобы хотя бы на час, хотя бы на полчаса мир перестал быть тем, чем он является — предбанником ада.
«Любим, пьём и знаем, что гибнут солдаты»
Вот эта фраза — ключ ко всему ремарковскому миру:
Любим, пьём и знаем, что гибнут солдаты, зреет оппозиция, вешаются те, кто много осознает и мало может. И мы благодарим Бога, что глупы настолько, насколько нужно быть глупым для сохранения иллюзии обычной жизни.
Эта благодарность за глупость — может быть, самая горькая мысль во всей прозе Ремарка. Они, его герои, вовсе не глупы. Они как раз из тех, кто «слишком много осознает». Но они научились имитировать глупость — потому что иначе не выжить. Потому что если каждую минуту помнить обо всех, кого уже нет, и обо всех, кого скоро не станет, — можно просто лечь и не встать.
Поэтому они пьют. Поэтому они задают друг другу одни и те же вопросы — о войне, о политике, о бессмысленности всего. Поэтому их диалоги так похожи из романа в роман. Это не авторская ограниченность. Это — честность. Человек, который прошел войну, не может писать о другом. Человек, который потерял родину, не может придумывать новые сюжеты. Он может только пересказывать старый — в надежде, что когда-нибудь слова исчерпают боль.
Но они не исчерпывают.
Торжественное шампанское вместо спокойного пива
— Можешь себе представить — даже французы заказывают шампанское!
— Невероятно.
— Что касается иностранцев, это в порядке вещей. На то ведь они и иностранцы. Но французы! Больше того — парижане и те пьют шампанское! И, представь, платят! Пьют шампанское вместо «дюбонне», пива и коньяка! Можешь ты мне поверить?
В этой сцене — диагноз эпохе. Когда люди начинают пить не то, что привыкли, а то, что дороже и престижнее, — значит, они перестали верить в завтрашний день. Значит, они решили: раз уж конец близок, надо хотя бы умереть с бокалом «Померри» в руке. Шампанское — это не роскошь. Это симптом. Это массовая истерика, принявшая форму светского ритуала.
А Равик смотрит на это и пьет свое. Потому что ему безразлично — шампанское или водка. Ему важно только, чтобы подействовало.
Почему ему так и не стало легче?
Ремарк писал «Триумфальную арку» в эмиграции, в Америке. Он был богат, знаменит, обласкан Голливудом. Марлен Дитрих была его любовницей и музой. Казалось бы — живи и радуйся.
Но книги его говорят о другом. О том, что никакой успех не отменяет памяти. Что никакая любовь не исцеляет от прошлого. Что можно сменить континент, язык, паспорт — и всё равно просыпаться по ночам от одних и тех же кошмаров.
Он писал один и тот же сюжет — потому что это был его сюжет. Единственный, который имел значение. Сюжет о человеке, который потерял всё и пытается понять: стоит ли дальше жить?
И ответа не было. Ни в первой книге, ни во второй, ни в последней. Только рюмка на столике. Только шаги босиком по холодному полу. Только дождь за окном.
Он выплескивал это на бумагу раз за разом. Он высказывался — до конца, без остатка. Но легче не становилось. Потому что некоторые раны не лечатся ни словами, ни кальвадосом. Они просто затягиваются тонкой пленкой — до следующей книги, до следующей рюмки, до следующей войны.