Сообщение пришло в 11:47, между второй чашкой чая и звонком будильника на обед для Тимки. Галина даже не сразу поняла, от кого. Номер Жанны высветился коротко, без фамилии, потому что она так и не добавила золовку в контакты за восемь лет.
Скриншот. Переписка. Имя мужа наверху экрана, зелёная полоска активности.
Галина поднесла телефон ближе. Буквы расплывались, но не от слёз. Просто забыла очки на подоконнике в спальне.
Сообщение от Олега: «Завтра смогу. Скажу, что на объекте задержусь». Ответ от незнакомого номера, сохранённого как «Т.»: «Жду. Купи вина, у меня только белое осталось».
Дальше смайлик. Сердце. Красное.
А потом от Жанны пришло еще сообщение: «Ой, Галь, прости, не туда отправила!!! Это я маме хотела, про рецепт торта!»
Про рецепт торта. Скриншот переписки мужа с женщиной. Про рецепт торта.
Галина поставила телефон на стол экраном вниз. Чай остыл, на поверхности плавала тонкая плёнка. Она смотрела на эту плёнку и считала плитки на фартуке над мойкой. Их было тридцать две. Она знала, потому что считала их всякий раз, когда нужно было не думать.
Они познакомились в двадцать шесть. Галина тогда работала в архиве городской администрации, разбирала документы по земельным участкам и мечтала о чём-то, у чего не было конкретной формы. Просто хотелось, чтобы вечером кто-то ждал.
Олег появился через Наташку с бухгалтерии. Та позвала на шашлыки, и он стоял у мангала в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, переворачивал мясо и рассказывал про стройку, где работал прорабом. У него были широкие запястья и привычка щуриться на солнце, даже когда солнца не было.
– Ты архивариус? Это где пыль и старые папки?
– Это где тишина и никто не орёт, что бетон не завезли.
Он засмеялся. Смех был громкий, открытый, и Галина подумала: вот человек, который не боится занимать пространство.
Через четыре месяца он предложил встречаться. Через полтора года они расписались. Свадьба была маленькая: ресторан на двадцать человек, белое платье из магазина на Первомайской, пирог вместо торта, потому что Олег не любил крем.
Жанна приехала на свадьбу из Воронежа. Худая, высокая, с острыми скулами и привычкой говорить правду там, где все молчат. Ей тогда было двадцать девять, она работала стоматологом и жила одна после развода, о котором никто в семье не говорил вслух.
– Галя, ты хорошая, – сказала она тогда, держа бокал с шампанским. – Но Олег сложный.
Галина улыбнулась и ничего не ответила. Она думала, что любовь делает сложных людей простыми. Ей было двадцать семь. Она много чего тогда думала.
Тимка родился через два года. Мальчик с отцовскими бровями и маминой привычкой молчать, когда страшно. Роды были долгие, шестнадцать часов. Олег сидел в коридоре и грыз ногти. Потом зашёл с тюльпанами и сказал:
– Ну, молодец.
Не «ты молодец». Просто «молодец». Как собаке, которая принесла палку. Галина запомнила. Не обиделась тогда, но запомнила.
Первые три года с ребёнком прошли как один длинный день без конца. Кормление, стирка, поликлиника, снова кормление. Олег работал. Уходил в семь, возвращался в восемь. Иногда позже. Иногда с запахом пива, иногда с запахом штукатурки. И то и другое стало привычным.
Жанна звонила раз в две недели. Спрашивала про Тимку, про зубы, про сон.
– А Олег как?
– Нормально.
– Нормально это как?
– Работает. Приходит. Ест. Спит.
– Галь, ты себя слышишь?
Галина слышала. Но не хотела вдумываться. Вдумываться означало бы остановиться, а если остановиться, можно не пойти дальше.
Скриншот лежал в телефоне, как осколок стекла в кармане: не видно, но порежет, если сунуть руку.
Галина дождалась, пока Тимка уснёт после обеда, закрыла дверь в детскую и вернулась на кухню. Села на тот же стул. Перевернула телефон.
Сообщение от Жанны всё ещё висело. И скриншот никуда не делся.
Она увеличила изображение. Переписка была длинной, скриншот захватил кусок: девять сообщений. «Завтра смогу». «Жду». «Купи вина». «Скучаю». «Я тоже, зай». Зай. Олег написал «зай». За восемь лет брака он ни разу не назвал её «зай». «Галь» и «эй» были максимумом нежности.
Дата на скриншоте: 4 марта. Пять дней назад. В тот вечер Олег пришёл в девять, сказал, что на объекте прорвало трубу и пришлось ждать сантехников. Она разогрела ему борщ. Он ел молча, потом ушёл в душ и лёг спать.
Прорвало трубу. Ну конечно.
Галина открыла переписку с Жанной. Набрала: «Жанн, это не рецепт торта». Стёрла. Набрала снова: «Ты специально?» Стёрла. Набрала: «Спасибо». И отправила.
Ответ пришёл через сорок секунд. Быстро для человека, который «случайно» перепутал адресата.
«Галь, я правда не хотела так. Но ты должна была знать. Прости.»
Должна была знать. Видимо, Жанна знала. И знала не с сегодняшнего утра.
Олег вернулся в половине восьмого. Куртку повесил на крючок, ботинки поставил ровно у стены. Привычка, которая раньше казалась аккуратностью, а теперь выглядела как маскировка.
– Тимка спит?
– Давно.
– Что на ужин?
Она поставила перед ним тарелку. Картошка с котлетами, огурцы. Обычный вечер, обычная еда. Галина села рядом и положила руки на стол. Пальцы были холодные, хотя на кухне было двадцать три градуса.
– Как на работе?
– Нормально, – он жевал, не поднимая глаз. – Плитку начали класть в третьем подъезде.
– А вчера? Ты говорил, труба прорвалась на объекте.
– Ну да. Починили уже.
– Пятого марта?
– Что?
– Труба прорвалась пятого?
Он перестал жевать. Посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то быстрое, как тень от птицы за окном.
– Четвёртого. Или пятого. Не помню точно, какая разница.
Галина кивнула. Разницы не было. Потому что трубы не было.
Она встала, убрала свою тарелку в раковину. Есть не хотелось. Хотелось выйти на балкон и дышать холодным воздухом, пока в голове не станет пусто.
Ночью она лежала на своей половине кровати и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко. Человек со спокойной совестью или человек, который привык. Она не могла определить.
За стеной сопел Тимка. Шесть лет, первый класс через полгода, боится темноты и собак, любит рисовать экскаваторы. Он засыпал с ночником в форме луны. Галина купила его на маркетплейсе за четыреста рублей, и это была лучшая покупка за последние годы.
Она повернулась на бок. Стена. Обои, которые они клеили вместе четыре года назад. Олег тогда ругался, что клей слишком жидкий, а она смеялась, потому что у него на лбу прилип кусок бумаги. Они были счастливы? Или им было просто удобно вместе, и это приняли за счастье?
Вопрос остался висеть в темноте, как ночник Тимки. Мягкий. Безответный.
Утром она позвонила Жанне. Не написала, а именно позвонила, потому что в голосе слышно то, чего не прочитаешь.
– Давно ты знаешь?
Пауза. Длинная, как коридор в поликлинике.
– С января.
– Три месяца.
– Два с половиной.
– И молчала.
– Галь, я не знала, как сказать. Он мой брат.
– А я кто?
Жанна выдохнула в трубку. Галина слышала, как на заднем плане включился электрочайник: щелчок, потом гудение.
– Ты моя семья тоже. Поэтому и отправила.
– Случайно.
– Нет. Но мне нужно было, чтобы это выглядело случайно. Для себя. Понимаешь?
Галина понимала. Жанна сделала то, на что не хватало смелости напрямую. Переложила выбор на технику: ой, не туда нажала. Так проще жить с собой потом.
– Кто она?
– Я не знаю точно. Знаю, что зовут Таня. Она работает в магазине стройматериалов, где Олег закупается.
– Давно у них?
– Я узнала случайно. Мама обмолвилась, что Олег заходил к кому-то «по делам» в Новогиреево. А у него нет никаких дел в Новогиреево.
Мама. Свекровь знала тоже. Галина прикрыла глаза и уперлась лбом в холодильник. Поверхность была прохладная и чуть липкая.
– Валентина Сергеевна в курсе?
– Она считает, что это пройдёт. Что у мужиков бывает.
– Бывает.
– Галь...
– Я не злюсь на тебя. Правда. Мне нужно подумать.
Она положила трубку и осталась стоять у холодильника. На магните висел рисунок Тимки: дом с треугольной крышей, три фигуры. Мама, папа, он. Все с руками-палочками и круглыми головами. Все улыбались.
Думать оказалось труднее, чем она ожидала. Не потому что мыслей было мало, а потому что их было слишком много, и все толкались, как пассажиры в автобусе в час пик.
Девятого марта, через три дня после звонка Жанне, Галина повела Тимку на кружок рисования. Квартира была в подвале дома культуры, пахло гуашью и мокрыми куртками. Она сидела в коридоре на пластиковом стуле и листала телефон.
Никакой переписки у Олега она искать не стала. Не потому что не хотела, а потому что боялась найти больше, чем могла вынести за один раз. Скриншот был как доза: вполне, чтобы понять. Недостаточно, чтобы сломаться.
Рядом на стуле сидела женщина лет сорока пяти, в бежевом пуховике и вязаной шапке, которую она не сняла, хотя в коридоре было тепло. Она вязала что-то маленькое, салатовое.
– Ваш тоже на рисование?
– Да, – Галина убрала телефон. – Шестой год.
– Мой семь. Второй класс. Рисует одних динозавров.
Они помолчали. Женщина считала петли, шевеля губами.
– А вы давно сюда ходите? – спросила Галина.
– Третий год. После развода переехали в этот район.
Она сказала это так, как говорят «на улице дождь». Факт, не трагедия.
– Тяжело было?
– Первые полгода хотелось в стену головой. Потом привыкла. Потом поняла, что не привыкла, а просто времени на истерику нет.
Галина кивнула. Вот оно. Времени на истерику нет. Это и было формулой, которую она не могла подобрать.
Вечером Олег смотрел футбол. Галина мыла посуду и думала о том, как странно устроена жизнь. Утром ты режешь хлеб и намазываешь масло, а вечером стоишь над раковиной и думаешь: этот человек в соседней комнате, который болеет за «Спартак» и ест семечки на диване, он написал другой женщине «зай» и купил ей вино.
А ей, Галине, он вчера сказал: «Молоко кончилось, купи».
Она закрыла воду и вытерла руки полотенцем. Полотенце было старое, с вышитыми петухами, подарок свекрови на новоселье. Валентина Сергеевна вышивала его сама, гордилась, повторяла: «В каждом доме должен быть петух на полотенце, это к достатку».
К достатку. И к молчанию о том, что сын ходит налево.
Галина повесила полотенце на крючок и зашла в комнату.
– Олег.
– М?
– Выключи телевизор.
– Там пенальти сейчас будет.
– Выключи.
Он повернулся. Что-то в её голосе, видимо, зацепило, потому что он взял пульт и нажал кнопку. Экран погас. Стало тихо. За окном проехала машина, фары скользнули по потолку.
– Что?
– Кто такая Таня?
Он не вздрогнул. Не побледнел. Просто на секунду задержал взгляд на ней, как будто проверял, насколько она знает. Потом отвёл глаза.
– Какая Таня?
– Олег.
– Я не понимаю, о чём ты.
– Из магазина стройматериалов. Новогиреево. Вино. «Зай».
Он откинулся на спинку дивана. Сложил руки на груди. Защитная поза, Галина видела такую в каком-то видео про язык тела, которое смотрела ночью, когда не могла заснуть.
– Кто тебе наговорил?
– Не важно.
– Жанна? Вот сука.
Слово ударило по стене и повисло в воздухе. Он не сказал «это неправда». Не сказал «ты что, с ума сошла?». Он сказал «Жанна». Видимо, правда. Галина уже знала, но теперь знание стало звуком.
– Давно? – спросила она.
– Галь, это ерунда. Ничего серьёзного.
– Я не спрашиваю, серьёзно или нет. Я спрашиваю: давно?
Он потёр переносицу. Привычка, которая появлялась, когда он врал или не хотел говорить. Она изучила его за восемь лет как карту, как расписание автобусов, как трещину в потолке ванной.
– С Нового года. Два месяца. Может, чуть больше.
– Три.
Он промолчал.
– Мне нужно, чтобы ты ушёл ночевать на диван, – сказала Галина.
– Да ладно тебе, ну что ты как...
– На диван.
Она развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Прижалась к ней спиной и стояла так, пока не услышала, как в коридоре щёлкнул выключатель и скрипнул диван в гостиной.
Следующие четыре дня они жили как соседи в коммунальной квартире. Завтрак в разное время, ужин молча. Тимка чувствовал. Дети всегда чувствуют. Он стал тише обычного, за обедом ковырял макароны вилкой и спрашивал:
– Мам, а почему папа спит в зале?
– Папе жарко в спальне.
– А зимой тоже жарко?
Галина погладила его по голове. Волосы были мягкие, пахли детским шампунем с земляникой.
– Иногда бывает.
На пятый день позвонила свекровь.
– Галочка, здравствуй. Как Тимочка? Как дела?
Голос был сладкий, с тем особенным надломом, который Валентина Сергеевна включала, когда знала, что виновата, но признаваться не собиралась.
– Дела нормально, Валентина Сергеевна.
– Олег мне звонил. Говорит, вы поссорились.
– Мы не ссорились.
– Ну, разошлись во мнениях. Бывает в каждой семье, Галочка.
– Он вам сказал, в чём именно мы разошлись?
Пауза. Чайная ложечка звякнула о блюдце. Свекровь пила чай из сервиза, который достался ей от матери, и звук этой ложечки Галина узнала бы из тысячи.
– Он сказал, что ты нервничаешь из-за ерунды.
– Из-за его переписки с женщиной. Это ерунда?
– Галочка... Мужчины, они так устроены. Им нужно внимание. Если жена устала, если дома только ребёнок и борщ...
– Валентина Сергеевна, – Галина говорила медленно, каждое слово выкладывая, как плитку на стену. – Я работаю. Я готовлю. Я ращу вашего внука. И вы мне говорите, что я его недолюбила?
– Я не это имела хотела сказать!
– Вы это и имели. Только вслух произнести неудобно.
Она положила трубку. Руки тряслись. Не от страха. От злости, которая поднималась откуда-то из живота и гудела в рёбрах, как басовая нота.
Вечером Галина достала из шкафа старый чемодан. Серый, с царапиной на боку, купленный ещё до свадьбы для поездки в Анапу. Поставила его на кровать и открыла.
Внутри пахло нафталином и чем-то бумажным. На дне лежала открытка, которую Олег подарил ей на первую годовщину. «Галь, ты лучшая. Серьёзно.» Почерк крупный, неровный, с наклоном вправо.
Она подержала открытку в руках. Потом положила обратно и начала складывать его вещи. Футболки, джинсы, носки. Складывала аккуратно. Привычка не исчезла вместе с доверием.
Олег зашёл, когда она застёгивала молнию.
– Это что?
– Твои вещи.
– Галь, ты серьёзно?
– Я серьёзно.
– Из-за ерунды ты разрушаешь семью?
Она выпрямилась. Посмотрела на него. Рост 182, русые волосы, подбородок с ямочкой, которая когда-то казалась ей самым красивым на свете. Этот подбородок теперь произносил слово «ерунда» в применении к измене.
– Я ничего не разрушаю. Я убираю то, что уже разрушено.
– А Тимка?
– Тимка будет жить со мной. Ты будешь видеться с ним. Мы оба взрослые люди.
– Галь...
– Не называй меня Галь. Я Галина.
Он открыл рот и закрыл. Потом взял чемодан. Весил он немного: она не положила туда зимние куртки, они не влезли. Постоял в дверях спальни, держа ручку двумя пальцами.
– Я могу всё объяснить.
– Мне не нужны объяснения. Мне нужно, чтобы ты ушёл.
Он уехал к матери. Валентина Сергеевна позвонила в тот же вечер, голос был другой: жёсткий, с нажимом.
– Ты понимаешь, что делаешь? У ребёнка будет неполная семья!
– У ребёнка будет мать, которая себя уважает.
– Гордость, Галина, плохой советчик!
– Гордость тут ни при чём. Спокойной ночи.
Она повесила трубку и выключила телефон. Тимка спал. Ночник в форме луны мягко светил из-за приоткрытой двери. Она заглянула. Он лежал на животе, одеяло сбилось к ногам, ладонь под щекой.
Галина поправила одеяло. Пальцы коснулись его плеча. Тёплый, маленький, ничего не знающий. И она подумала: ради этого стоит.
Жанна приехала в субботу. Привезла торт «Наполеон» из кулинарии возле её дома и пачку салфеток.
– Салфетки зачем? – спросила Галина.
– На всякий случай.
Они сели на кухне. Торт был слишком сладкий, крем тяжёлый, но Галина ела, потому что нужно было чем-то занять руки.
– Ты злишься на меня? – Жанна крутила чашку на блюдце, по часовой стрелке, медленно.
– Я злилась. Дня два. Потом перестала.
– Я не знала, как по-другому. Если бы просто сказала, ты бы могла подумать, что я наговариваю.
– А так переписка.
– Да. Доказательство.
Галина посмотрела на неё. Острые скулы, тёмные круги под глазами, родинка на левой щеке. Жанна выглядела уставшей. Быть между братом и его женой, наверное, выматывает не меньше, чем быть самой женой.
– Ты правильно сделала.
– Правда?
– Я бы предпочла узнать раньше. Но да. Правильно.
Жанна выдохнула. Плечи опустились, как будто она держала что-то тяжёлое и поставила на пол.
– Мама меня не простит.
– Мама считает, что мужчинам можно всё. Это не твоя проблема.
– Олег тоже не простит.
– Олег сам виноват.
Они помолчали. За окном мартовское солнце пробивалось через облака, свет падал на стол полосами. Торт стоял между ними, недоеденный, с воткнутой в него вилкой.
– Галь, а ты что будешь делать?
– Жить.
– Это план?
– Это пока всё, что есть.
Понедельник. Утро. Будильник на семь. Галина проснулась в 6:38 и лежала, глядя в потолок. Обои на потолке были белые, без узоров, и в полумраке казались серыми. Она заметила пятно от протечки в углу, которого раньше не видела. Или видела, но не замечала.
Тимка зашуршал в соседней комнате.
– Мам!
– Иду.
Она встала, надела тапки, прошла по коридору. Холодный пол, запах кофе, который она ещё не варила, но который почему-то чудился. Память тела: каждое утро она варила кофе в семь. Тело помнило раньше, чем руки начинали действовать.
– Мам, а папа сегодня придёт?
– Папа приедет в выходные. Вы пойдёте в парк.
– А почему он не живёт с нами?
– Потому что так бывает. Иногда взрослые живут отдельно.
Тимка посмотрел на неё серьёзно, своими тёмными глазами, которые были копией отцовских.
– А мы тоже будем жить отдельно?
– Нет, – она присела перед ним. – Мы с тобой всегда вместе.
Он обнял её за шею. Руки были тонкие и горячие.
Олег звонил каждый день. Сначала с извинениями. Потом с обвинениями. Потом снова с извинениями.
– Я порвал с ней. Всё. Закончено.
– Хорошо.
– Галь... Галина, я дурак. Я знаю.
– Знание и действие это разные вещи.
– Давай попробуем ещё раз. Ради Тимки.
Она молчала. На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которую она купила на прошлой неделе. Маленькая, фиолетовая, с бархатными листьями. 1 растение, которое она купила сама для себя, а не для «дома».
– Я подумаю.
– Что обозначает «подумаю»? Мы же семья!
– Обозначает, что подумаю.
Она положила трубку и полила фиалку. Земля в горшке была сухая, треснувшая. Вода впитывалась медленно, стекала по краям. Нужно было поливать чаще. Или пересадить в горшок побольше.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Март заканчивался. Снег сошёл, обнажив серый асфальт и прошлогоднюю листву. Тимка ходил в садик, рисовал экскаваторы и перестал спрашивать про папу каждый день.
Галина вернулась к работе. Архив встретил её запахом бумаги и тишиной, которая когда-то казалась скучной, а теперь была как лекарство.
Коллега Наташка, та самая, через которую она когда-то познакомилась с Олегом, спросила за обедом:
– Ну что у вас?
– Мы разъехались.
– Совсем?
– Пока не знаю.
Наташка помешала суп ложкой и промолчала. Это было лучшее, что она могла сделать.
В апреле Олег приехал забрать Тимку на выходные. Стоял в дверях в новой куртке, подстриженный, с пакетом из детского магазина.
– Ему конструктор. Большой, на пятьсот деталей.
– Спасибо.
Тимка выбежал в коридор, прижался к отцу. Олег подхватил его на руки, и Галина увидела, как у него дёрнулся кадык. Он сглотнул. Не от радости. От чего-то другого.
– Галина, можно на минуту?
– Говори.
– Я снял квартиру. Рядом, на Лесной. Десять минут пешком. Буду забирать его из садика по средам. Если ты не против.
– Не против.
– И... я хожу к психологу.
– Хорошо.
– Правда хорошо? Или «хорошо» в смысле «мне всё равно»?
Она посмотрела на него. Куртка новая, а глаза старые. Усталые. Без той лёгкости, с которой он когда-то стоял у мангала и щурился.
– Правда хорошо. Что ходишь.
Он кивнул, взял Тимку за руку, и они ушли. Дверь закрылась. Галина стояла в коридоре и слушала, как их шаги удаляются по лестнице. Этаж. Ещё этаж. Хлопнула подъездная дверь.
Тишина.
Она вернулась на кухню. Фиалка на подоконнике выпустила новый листок. Маленький, светло-зелёный, почти прозрачный. Она потрогала его кончиком пальца. Мягкий.
В мае Жанна прислала сообщение: «Мама хочет позвонить. Будешь разговаривать?»
Галина ответила: «Пусть звонит».
Валентина Сергеевна позвонила вечером. Голос был другой. Не сладкий, не жёсткий. Тихий.
– Галина, я хочу извиниться.
– За что конкретно?
– За то, что сказала, что ты его недолюбила. Это было неправильно.
Пауза. Галина слышала, как в трубке тикают часы. Те самые настенные часы с кукушкой, которые висели у свекрови над телевизором с девяностых годов.
– Я не оправдываю Олега, – продолжила свекровь. – Я его мать, мне трудно. Но я не оправдываю.
– Спасибо, что позвонили.
– Тимочку когда можно увидеть?
– В выходные. Приезжайте.
– Спасибо, Галочка.
Галина положила трубку. «Галочка» прозвучало иначе. Не ласково-покровительственно, а просто тепло. Или ей так показалось.
Июнь. Тимка закончил подготовительную группу. На выпускном в садике он читал стихотворение про лето и забыл вторую строчку. Воспитательница подсказала, он кивнул серьёзно, как маленький профессор, и дочитал до конца.
Олег сидел в третьем ряду. Галина во втором. Они не сидели рядом, но оба снимали на телефон одного и того же ребёнка. Потом стояли во дворе садика, под тополем, который начал пушить.
– Хороший он, – сказал Олег.
– Да.
– Это твоя заслуга.
– Это наша. Он наш.
Олег кивнул и засунул руки в карманы. Пух летел, садился на плечи, на волосы, на скамейку. Тимка бегал по площадке с мальчишками, и его смех был тот смех, который она знала. Лёгкий. Настоящий.
– Ты подумала? – спросил Олег.
– Я думаю каждый день.
– И что?
– И пока не знаю.
Он не стал спорить. Кивнул, достал ключи от машины, повертел в пальцах. Брелок в виде ключа: подарок Тимки с ярмарки. Деревянный, криво раскрашенный, с буквой «П» вместо «Папа», потому что места не хватило.
– Если нужно время, я подожду.
– Не обещай того, чего не можешь.
– Я могу.
Галина посмотрела на него. Потом на Тимку. Потом на тополь, с которого летел пух, белый и невесомый, как вещи, которые выглядят лёгкими, а на самом деле весят столько, что руки не поднять.
Вечером, уложив Тимку, она села на кухне. Одна. Чай, фиалка, тишина. На телефоне два непрочитанных сообщения: от Наташки и от Жанны. Она не стала открывать.
Вместо этого достала из ящика стола блокнот. Обычный, в клетку, с логотипом канцелярского магазина на обложке. Открыла первую страницу.
Написала: «Что я хочу?»
Долго смотрела на эти три слова. Ручка в руке. Синяя, шариковая, слегка подтекала.
Потом написала ниже: «Тишину. Уважение. Чтобы меня не называли Галь, когда я прошу этого не делать».
Посидела ещё. Дописала: «Фиалку в большом горшке».
И почему-то улыбнулась. Первый раз за месяц. Не широко. Уголком рта, едва видно. Но улыбнулась.
Телефон на столе. Экран вниз. Скриншот переписки давно удалён, но он уже сделал своё дело. Жанна переслала его «случайно». Случайностей не бывает. Бывают люди, которые не могут смотреть, как врут тому, кого они любят. И находят способ.
Галина закрыла блокнот, допила чай. Вымыла кружку, поставила в сушку. Не дальше в шкаф. Просто в сушку.
Ночник Тимки светил через стенку. Мягкий, жёлтый. Как луна, только настоящая.
Она выключила свет на кухне, прошла по коридору и остановилась у двери в спальню. Кровать была застелена на одного. Подушка одна. Одеяло одно.
Хватало.
Она легла, закрыла глаза и впервые за долгое время не считала плитки на стене. Не перебирала в голове чужие слова. Не искала ответов.
Потому что вопрос «что я хочу» оказался важнее вопроса «что он натворил». А ответ на него, пусть неполный, пусть в три строчки в блокноте в клетку, уже был.
Фиалка на подоконнике выпустила ещё один листок. Утром она его увидит.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: