В то время как в Европе проповедовали новый Крестовый поход, Саладин продолжал победный марш. Только Тир, к которому завоеватель дважды посылал флот и войско, держался под руководством военачальника, успевшего прославиться на Западе и на Востоке. То был Конрад, сын маркиза Монферратского, укрепивший и без того неприступный город и отвечавший гордым отказом на все посулы и предложения султана. Не знавший поражений Саладин вынужден был отступить.
Не больше повезло ему и с графством Триполи. Все же остальные города на Оронте, в том числе знаменитый замок Карак, бывший одной из причин войны, стали добычей мусульман. После этой победы Саладин решил освободить из плена иерусалимского короля Гюи де Лусиньяна, взяв с него клятву возвратиться в Европу. Лусиньян клятвы, конечно, не сдержал. Некоторое время он скитался по своим сильно сократившимся владениям, а затем задумал предприятие, которое объединило бы вокруг него разрозненные силы христиан. В качестве объекта он выбрал Птолемаиду — город, в разное время называвшийся Аккой, Акконом и Акрой. Когда в конце августа 1189 года Лусиньян осадил Птолемаиду, у него было всего девять тысяч бойцов. Но вскоре к осаждающим стали прибывать отряды с Запада: французы, англичане во главе с архиепископом Кентерберийским, фламандцы с прославленным воином Жаком Авенским, корабли из итальянских городов и даже датчане. В то время как монархи, принявшие руководство походом, ещё только готовились к отплытию, под Птолемаидой собралось до восьмидесяти тысяч христиан. Саладин, прервав завоевание Финикии, привёл армию и занял позицию на возвышенности, контролирующей лагерь христиан. Осаждающие, очутившиеся между городом и вражеской армией, сами оказались как бы в осаде. Четвёртого октября они вытянулись против лагеря султана вдоль всей Птолемаидской равнины. На правом фланге находился король Гюи, впереди которого четыре рыцаря несли обтянутое тафтой Евангелие; он командовал французами и госпитальерами. В центре ландграф Тюрингский возглавил немцев, пизанцев и англичан. Левый фланг, упиравшийся в море, имел начальником Конрада Тирского. Резервный корпус составляли тамплиеры.
Битву начали кавалеристы короля. Внезапным ударом они смяли левый фланг Саладина и обратили врагов в бегство. Начавшаяся паника позволила христианам с ходу взять ставку султана, и сам он, покинутый гвардией, едва не погиб в общей свалке. Но крестоносцев погубила их обычная алчность. Овладев вражеским лагерем, они предались неудержимому грабежу, нарушившему боевой порядок. Сарацины, заметив, что их больше не преследуют, соединились под знаменем вождя и бросились в атаку. Христиане, нагруженные добычей, обнаружили полную растерянность. Армия рассеялась, неся большие потери. Одни тамплиеры пытались бороться, но и они были разбиты, а их гроссмейстер по приказу Саладина казнён. Это поражение вновь прижало христиан к окопам. Осада затянулась и была малоуспешной. С приходом весны положение осложнилось: Саладин, получивший подкрепление, снова стал угрожать осаждающим. Война шла и на море — между судами, гружёнными оружием и продовольствием, происходили ежедневные схватки.
Внезапно разнеслись слухи о приближении огромной армии во главе с императором Фридрихом Барбароссой. Саладин отправил навстречу немцам значительную часть войска. Осаждающие решили использовать раздробление сил врага. Завязалось второе крупное сражение, прошедшее точно по тому же сценарию, что и первое: христиане нанесли сильный удар, проникли в лагерь, увлеклись грабежом и были разгромлены контрударом.
«Девять рядов мертвецов покрыли равнину, — писал арабский историк, — в каждом же ряду было по тысяче воинов».
К довершению горя, когда прибыли наконец ожидаемые немцы, они оказались не великой армией под началом всемирно известного полководца, а горсткой жалких оборванцев, ведомых никому не известным сыном Барбароссы. В христианском лагере начинался голод. Пришлось убивать лошадей. Внутренности коня продавали за десять золотых, куль муки оценивался в несколько раз дороже. Князья, привыкшие к роскошным трапезам, отыскивали съедобные растения. Рядовые воины, доведённые до отчаяния, переходили под знамя ислама. От гниющих трупов по всей равнине шёл ядовитый смрад, распространявший заразу. Начался мор. Эпидемия унесла Фридриха Швабского, несчастного сына Барбароссы, тщетно пытавшегося повторить подвиги великого отца. Погибла и королева Иерусалимская Сибилла вместе с двумя детьми. Её смерть создала острую политическую проблему: престол должен был перейти к сестре Сибиллы Изабелле, но Гюи Лусиньян не желал уступать. В общую распрю включился Конрад Тирский, возымевший желание овладеть престолом. Он завязал роман с Изабеллой, которая поспешила развестись с мужем и вступила в брак с героем Тира — у которого оказалось таким образом две жены. Вожди решили вынести дело на суд двух королей, прибытия которых ожидали со дня на день. Но оба монарха не слишком спешили. Погрузив войска на корабли — один в Марселе, другой в Генуе, — они почти одновременно прибыли на Сицилию, где шла междоусобная война. Прибытие вождей в Мессину обеспокоило узурпатора Танкреда. Покорностью и угодливостью он расположил к себе французского короля, но Ричард, умаслить которого было труднее, потребовал приданого своей сестры, вдовы покойного короля, и овладел двумя фортами мессинской крепости. Англичане вступили в схватку с воинами Танкреда, и знамя английского короля взвилось над Мессиной. Это глубоко возмутило Филиппа, считавшего Ричарда своим вассалом по землям во Франции. Ричард, снедаемый яростью, уступил, но, чтобы досадить Филиппу, приблизил к себе Танкреда, который всячески усиливал рознь между двумя монархами. Филипп напомнил, что Ричард обязался жениться на его сестре Алисе, но так и не выполнил обязательства. Ричард, некогда домогавшийся этого брака, теперь с презрением отверг нареченную, считая её «испорченной». Его мать, небезызвестная Алиенора Аквитанская, люто ненавидевшая Францию, поспешила привезти в Мессину новую невесту — Беранжеру Наваррскую. Разгневанный Филипп чуть не взялся за оружие. И тут на Ричарда напал приступ раскаяния. Босой, в одной сорочке, он пал на колени перед собранием епископов, покаялся в грехах и потребовал бичевания. После этого странного обряда он вызвал монаха-отшельника Иоахима Калабрийского, слывшего пророком.
«Каков будет успех похода?» — спросил Ричард. «Иерусалим вернётся к христианам через семь лет после его завоевания Саладином». — «Так для чего же мы пришли так рано?» — «Приход ваш очень нужен; Господь даст вам победу над врагами и имя ваше возвеличится над всеми царствами земными».
Филипп не стал больше медлить и отплыл в Палестину. Его встретили как Божьего ангела; присутствие французского короля оживило храбрость и надежды христиан. Но Филипп, руководствуясь более духом рыцарственности, чем политическими соображениями, не пожелал в отсутствие Ричарда браться за дело — это дало мусульманам время подготовиться. По выходе из Мессины английский флот был рассеян бурей, три корабля погибли у берегов Кипра. Местный властитель, некий Исаак из фамилии Комнинов, присвоивший титул «императора», отказал Ричарду в приёме. Чтобы усмирить «императора», много времени не понадобилось. Заковав его в серебряные цепи, Ричард вступил во владение островом, переименовав его в королевство — и Кипрское королевство оказалось самым устойчивым из всех владений крестоносцев, просуществовав более трёхсот лет. Там же, в Лимассоле, Ричард отпраздновал свадьбу с Беранжерой и только после этого отправился в Палестину. Прибытие английского короля под Птолемаиду было встречено всеобщим ликованием. Но вместе с Ричардом в лагерь вступило и несогласие — вечный враг христиан. Филипп не мог без досады слушать восхваления соперника в связи с приобретением Кипра, тем более что Ричард отказал ему в половине завоёванного, хотя по договору был обязан это сделать. Армия Ричарда оказалась много большей, оплачивалась щедрее, а богатства Кипра дали для этого ресурсы. Филипп принял сторону Конрада в споре о иерусалимском престоле; этого стало достаточно, чтобы Ричард вступился за Лусиньяна. Войско разделилось: на одной стороне — французы, немцы, тамплиеры, генуэзцы; на другой — англичане, пизанцы, госпитальеры. Когда Филипп шёл на приступ, Ричард бездействовал в палатке, и осаждённые постоянно имели против себя лишь половину крестоносцев.
В довершение бед оба короля вдруг опасно заболели. И злобная недоверчивость их была столь велика, что каждый обвинял другого в посягательстве на свою жизнь. Саладин, более великодушный, посылал коронованным врагам фрукты, прохладительное питьё и врачей — но и это лишь увеличивало вражду. Только выздоровление обоих на время успокоило соперничество. В династическом споре приняли компромисс: Лусиньян сохранял королевский титул, а наследовать ему должны были Конрад и его потомство. Установили очерёдность в руководстве осадными операциями. Но упущенное время не проходит бесследно. Мусульмане сумели максимально использовать распри врагов. Дважды крестоносцы ходили на приступ и оба раза возвращались ни с чем. Неся большие потери, отрезанные от помощи извне, осаждённые пали духом, и комендант предложил капитуляцию на условиях сохранения жизни всем обитателям. Но теперь вожди крестоносцев проявили неуступчивость: они требовали возвращения Иерусалима и всех завоёванных городов. Переговоры завершились соглашением о сдаче на более реалистических условиях: мусульмане обязывались вернуть Животворящий Крест и тысячу шестьсот пленных, а также уплатить двести тысяч золотых. Гарнизон оставался во власти победителей до выполнения обязательств.
Так завершилась осада Птолемаиды, длившаяся около трёх лет и стоившая крестоносцам больше мужества и крови, чем было бы потребно для завоевания всей Азии: более ста тысяч христиан пали жертвами меча и болезней. За время осады был основан ещё один духовно-рыцарский орден — Тевтонский.
Прошло более месяца со дня капитуляции, а условия всё ещё не были выполнены. Саладин не возвращал ни пленных, ни Животворящий Крест, ни обещанных червонцев — он не желал усиления врагов. Взбешённый Ричард приказал вывести две тысячи семьсот пленных мусульман на равнину, и здесь на глазах Саладина и его армии все они были перебиты. Этот варварский акт, в котором историки обвиняют исключительно английского короля, в действительности был решён на общем совете баронов. Сами мусульмане упрекали не столько Ричарда, сколько Саладина, не пожелавшего их спасти. В назначенный день стотысячная армия Ричарда направилась к Кесарии. Вдоль побережья её сопровождал флот. Саладин преследовал христиан, атакуя с флангов и тыла, безжалостно умерщвляя отставших. Выйдя к Арсуру, крестоносцы увидели перед собой двухсоттысячную армию Саладина, преградившую путь. Ричард построил армию в пять рядов. Битву начали мусульмане, ударив по арьергарду. Иоанниты отразили первый натиск, затем в битву включились все силы крестоносцев. Ричард, устремляясь туда, где нужна была его помощь, устрашал врагов силой ударов и свирепым видом. Сарацины не выдержали бешеного натиска и отступили по всему фронту. Но когда христиане занялись ранеными и сбором оружия, враги снова бросились на них, возглавляемые самим Саладином. Утомлённые предыдущей схваткой, франки были готовы отступить, но появление Ричарда, который, по выражению летописца, «косил неверных, как жнец колосья», снова решило исход боя. Мусульмане напали в третий раз — и с тем же результатом. Под Арсуром погибли более восьми тысяч мусульман, в том числе тридцать два эмира; христиане потеряли около тысячи человек. В числе погибших оказался доблестный Жак Авенский; в ходе боя он потерял ногу, потом руку, но продолжал сражаться и умер со словами: «Ричард, отомсти за меня!». Арсурская битва могла бы решить участь всего Крестового похода. Но использовать плоды победы крестоносцам, как обычно, помешало отсутствие согласия. Одни вожди считали, что нужно немедленно идти на Иерусалим; другие, возглавляемые Ричардом, полагали, что прежде надлежит восстановить разрушенные крепости. Мнение Ричарда восторжествовало, и вместо Иерусалима он повёл войска к Яффе. Во время пребывания в Яффе Ричард чуть не попал в руки врагов. Однажды, охотясь близ города, он заснул под деревом и, разбуженный криками, увидел себя окружённым сарацинами. Плен казался неминуемым. Положение спас французский рыцарь Гильом де Пратель, который отвлёк врагов криком: «Я король! Спасите жизнь мою!» Преследователи бросились на рыцаря, и Ричард сумел ускользнуть. Позднее он выкупил Прателя за десять пленных эмиров — цена, не показавшаяся ему слишком дорогой. Между тем вожди крестоносцев снова и снова отказывались от немедленного похода на Иерусалим. Зимние ливни, недостаток продовольствия, удаление от флота делали осаду невозможной. Весной, когда армия стояла у Хеврона, к Ричарду явился бедный священник из Пуату и сказал, что решение короля покинуть Палестину огорчает всю армию: ни современники, ни потомки не простят ему, если он оставит дело христиан. Ричард выслушал молча, а на другой день объявил, что не вернётся в Европу до Пасхи будущего года. Эта весть подняла настроение: богатые делились одеждой с бедными, кавалеристы предлагали коней для перевозки больных, все неустанно восхваляли Ричарда.
Крестоносцы подошли к подножию гор Иудеи, все ущелья которых охранялись войсками Саладина. И тут на короля снова напала непонятная медлительность. Однажды, увлечённый погоней, он доскакал до высот Эммауса, откуда был виден Святой город. Смотря на далёкую панораму, король не мог сдержать слез и закрыл лицо щитом, словно стыдясь смотреть на уходящую цель всех своих предприятий.
Вскоре он созвал совет. Мнения разделились. Одни доказывали, что осада Иерусалима своевременна: бунты в Месопотамии против Саладина, его раздоры с багдадским халифом и боязнь мусульман запираться в большом городе сулят успех. Другие возражали: недостаток воды, отсутствие продовольствия, узкие проходы среди скал обрекают предприятие на провал. Вторая точка зрения собрала больше сторонников; к ней молчаливо присоединился и король. Крестоносцы отошли от гор и возвратились к побережью. Вражда между англичанами и французами усилилась. Герцог Бургундский и Ричард обменивались сатирическими стихами. И тут пришли тревожные сообщения: Саладин внезапно напал на Яффу и овладел городом. Узнав об этом, Ричард немедленно посадил солдат на корабли, прибыл в гавань, где никто его не ожидал, и точно ураган набросился на врагов. Не дожидаясь, пока суда подойдут к молу, он прыгнул в воду, достиг берега и выгнал сарацин из города прежде, чем они поняли, что произошло. Но этим дело не кончилось. К вечеру у Ричарда было не более двух тысяч бойцов. Враги учли это и за ночь подтянули силы. Рано утром раздались крики: «К оружию!» Ричард вскочил с постели, едва успел натянуть кирасу, его приближённые оказались полуодетыми. Под руками у них было не более десяти лошадей; на одну вскочил король и очертя голову помчался впереди всех. Мусульмане, не ожидавшие такого натиска, отступили. Король быстро построил воинов, и его маленькая армия выдержала атаку семитысячного войска Саладина. Удивление и ужас распространились среди сарацин, когда этот неудержимый с несколькими рыцарями врезался в их ряды и погнал перед собой. Прикосновения его меча были смертельны; он разрубал противника одним ударом и мчался дальше. Если для Готфрида Бульонского разруб «от плеча до седла» был уникальным ударом, то для Ричарда это была норма. Когда после полной победы король вернулся к своим, его не узнали: конь был покрыт кровью и грязью, а сам он, по выражению очевидца, «весь пронзённый стрелами, напоминал подушечку, утыканную иголками». Эту невероятную победу одного человека над целым войском современники считали самым чудесным событием в летописях человеческого героизма.
Когда Саладин упрекал эмиров, что они бежали от одного человека, в ответ он услышал: «Да разве это человек? Никто не может выдержать его удара, встреча с ним смертельна и все его действия превосходят доступное разуму!»
Но что толку в этом? Всё распадалось. Герцог Бургундский удалился в Тир и отказался воевать. Немцы во главе с Леопольдом Австрийским покинули Палестину. Ричард заболел и думал только о том, как возобновить переговоры. Обе стороны были равно утомлены. Приближалась зима, а с ней и трудности навигации. Заключили перемирие на три года и восемь месяцев. Доступ в Иерусалим для паломников был открыт, за крестоносцами оставалось побережье от Яффы до Тира. Аскалон, на который предъявляли притязания обе стороны, решили разрушить. О Животворящем Кресте, на который Ричард неизменно выражал претензию при каждых переговорах, теперь не было сказано ни слова.
Так закончился Третий крестовый поход. Германия бесславно потеряла в нём величайшего из императоров и лучшую из армий, Франция и Англия — цвет военной знати. Поход был продуманнее и организованнее предыдущих: вместо уголовников и авантюристов под знаменем Креста шли наиболее прославленные воины, лучше вооружённые и обученные. Но враги христиан тоже не теряли времени даром. Кроме сабли они взяли на вооружение пику, их кавалерия была многочисленнее и лучше европейской, они превосходили франков в искусстве атаки и защиты крепостей. Главное же их преимущество состояло в том, что они были у себя дома, под своим небом, в привычном климате, среди единоверцев. Несмотря на неудачный финал, поход не возбудил такого ропота в Европе, как предыдущий, — воспоминание о нём было связано с рассказами о небывалых подвигах. Лишь два монарха приобрели бессмертную славу. Имя Ричарда на протяжении столетия было ужасом Востока; даже много лет спустя мусульмане употребляли его как символ зла. Его свирепость, равно как и неустрашимость, дали ему прозвище Львиное Сердце, сохранённое историей. Непостоянный в наклонностях, подверженный частой смене страстей, он не был способен управлять людьми, поскольку не мог управлять собой. Этот герой был более способен изумлять, чем внушать уважение, и должен принадлежать скорее рыцарским романам, нежели истории. Саладин, с меньшей дерзостью и мужеством, имел характер более ровный. Он не был рождён для трона и сел на него ценою преступления, но, добившись верховной власти, распоряжался ею достойно и имел только две страсти: царствовать и добиваться торжества Корана. «Он осенил народы крылами своего правосудия, — писал восточный летописец, — и подобно облаку низводил свои щедроты на города, ему подвластные». Его великодушие, милосердие, уважение к данному слову часто восхваляли христиане, которых он довёл до таких бедствий своими победами. После перемирия с Ричардом Саладин удалился в Дамаск и наслаждался славой всего лишь год. Перед смертью он приказал одному из придворных носить его погребальное покрывало по улицам столицы, громко повторяя: «Вот что Саладин, победитель Востока, уносит от своих завоеваний». Этот эпизод, приводимый латинскими хрониками, остался не столько как исторический факт, сколько как великий урок морали и яркое выражение хрупкости человеческого величия. Ричарда же по прибытии в Европу ожидала долгая неволя. Корабль, на котором он отбыл из Палестины, потерпел крушение у берегов Италии. Побоявшись идти через Францию, король предпочёл Германию. Несмотря на костюм простого паломника, он был узнан и оказался в руках солдат герцога Австрийского. Леопольд не забыл обиды, нанесённой при взятии Птолемаиды. Объявив Ричарда пленником, он тайно заключил его в один из своих замков. Европа не знала, что стало с королём. Его приверженец, аррасский дворянин Блондель, обошёл всю Германию в одежде менестреля, отыскивая следы Ричарда. Подойдя к замку, где, как ему сообщили, томился какой-то знатный пленник, Блондель услышал голос, напевавший начало песни, когда-то сочинённой им вместе с королём. Блондель пропел второй куплет; Ричард его узнал. Вскоре весть о местонахождении короля достигла Англии. Герцог Австрийский передал узника императору Генриху VI, и тот заковал героя Крестового похода в цепи. Наконец его привезли на имперский сейм в Вормсе и обвинили во всех преступлениях, которые могли придумать зависть и злоба. Но когда король в цепях произнёс оправдательную речь, епископы и бароны залились слезами, прося императора отказаться от бесполезной жестокости. Королева Алиенора обратилась ко всем европейским государям. Папа Целестин отлучил герцога и императора от Церкви — но громы Рима уже не внушали страха, и Генрих смеялся над проклятиями. Плен Ричарда продолжался ещё более года, и получил он свободу только после того, как поклялся уплатить громадный выкуп. Государство его, разорённое ещё до отъезда в Палестину, отдало последнее, в том числе церковную утварь, чтобы разорвать оковы монарха. Он вернулся к всеобщей радости, и приключения его, исторгавшие слезы, заставили забыть всё плохое — Европа сохранила в памяти лишь его подвиги и несчастья.
Так завершилась эта эпопея. Впереди были новые походы, новые осады и новые герои — но эпоха, когда казалось, что Святую землю можно завоевать мечом, подходила к концу.