Сыпь разного рода региональных конфликтов распространилась по Земле за последние 10-15 лет. Ближний Восток горит, Восточная Европа сотрясается от артиллерийских залпов, противостояние США и Ирана то затихает, то вспыхивает с новой силой. Всем уже очевидно, что текущая конфигурация глобального порядка находится в глубочайшем кризисе. Рынок рассыпается на части, а за ним рассыпается и политическое единство, приводя к прямым вооружённым столкновениям.
Однако большинство аналитиков продолжают рассуждать о современном мире так же, как и раньше. Они пытаются применять аналитические модели прошлого к настоящему и именно поэтому неизменно впадают в противоречия, натыкаются на необъяснимые с их точки зрения феномены, искренне недоумевая: «Почему нельзя просто собраться, надавить и закончить?». Такие восклицания слышны и по поводу конфликтов на Ближнем Востоке, и по поводу противостояния США и Ирана, и по поводу войны в Восточной Европе. Это не случайность и не глупость отдельных экспертов. Это системная ошибка, коренящаяся в применении устаревших категорий к новой реальности. Мир изменился качественно, а аналитический инструментарий остался прежним.
Большинство экспертов левого фланга до сих пор оценивают современный мир с позиции ленинского определения империализма, возможно, с некоторыми косметическими корректировками. Им кажется, что они видят ту же картину, что и столетие назад: великие державы грызутся за колонии, сферы влияния, источники сырья. А если так, то и рецепты должны быть теми же: накопить силы, нанести решительный удар, уничтожить противника и праздновать победу.
Но мир начала XX века, который описывал Ленин в своей работе «Империализм как новейший этап капитализма», — это мир независимых, в значительной степени автономных национальных государств. Да, уже существовали международные картели, вывоз капитала, раздел мира между монополиями. Однако эти государства сохраняли экономический суверенитет в том смысле, что их национальные экономики не были неразрывно переплетены. Для того мира были характерны конфликты, которые заканчивались полной победой одной стороны и полным поражением другой. Потому что независимые акторы на политэкономической арене вели бой друг с другом ради себя самих, били по врагу и пытались уничтожить его, дабы выполнить поставленные цели. Да, существовали межнациональные экономические связи, но фактически мировой рынок представлял собой ансамбль весьма независимых друг от друга национальных рынков. Можно было разорить Германию, не разорив Англию. Можно было уничтожить промышленность противника, не уничтожив свою собственную. Именно этот мир видел Маркс. Именно относительно этого мира выстраивали свои концепции Ленин, Сталин и даже немарксистские аналитики. И их теории блестяще работали до определённого момента.
Иное дело — мир, который сложился после Второй мировой войны и окончательно укрепился после падения социалистического блока. Это мир глобальной экономики. Не просто мирового рынка, где страны торгуют друг с другом, а принципиально иного качественного состояния политэкономической арены. Теперь независимых национальных субъектов практически не осталось. Да, политически отдельные государства сохранили субъектность. У них есть флаги, правительства, армии, места в ООН. Но экономически все они оказались привязаны к единому телу глобального рынка, управляемого транснациональными корпорациями и финансовыми центрами. Производственная цепочка любого сложного товара растянута на десятки стран. Детали собираются в Китае, чипы производятся в Тайване, программное обеспечение пишется в Индии или США, сборка происходит во Вьетнаме или Мексике, а конечный продукт продаётся по всему миру.
Эта система, которую мы назваем «ультраимпериализм». Она не отменила империалистической природы капитализма, но радикально изменила механизмы её проявления. Конкуренция осталась, но изменила форму. Вместо открытых войн за колонии — торговая и технологическая война. Вместо захвата территорий — контроль над цепочками поставок и финансовыми потоками. И главное — все крупные игроки оказались настолько переплетены, что уничтожение одного неизбежно наносит удар по всем остальным.
И именно с этим связана та самая половинчатость современных региональных конфликтов, которую не могут понять аналитики старой школы. Невозможность довести их до логического конца в одностороннем порядке, невозможность «дожать», «надавить», «закончить». Любой крупный и важный игрок глобального рынка не может быть просто механически уничтожен так, чтобы не пострадал весь глобальный рынок и вся мировая экономика. Любой серьёзный удар по противнику, любая серьёзная эскалация неизбежно приведёт к тому, что тот, кто наносит удар, сам получит ощутимый ущерб, пусть, возможно, и в другом эквиваленте.
Возьмём конфликт в Восточной Европе. Запад весьма дозировано включается в конфликт? Потому что Россия — крупнейший поставщик энергоносителей, важный игрок на рынках удобрений, металлов, редкоземельных элементов. Полное экономическое отключение России обрушило бы цены на энергоносители в самой Европе ещё больше, вызвало бы коллапс промышленности и галопирующую инфляцию. Европейские политики вынуждены балансировать между желанием заставить Россию действовать в рамках неолиберального консенсуса и необходимостью сохранить собственную экономику.
С другой стороны, Россия не может «просто победить» Европу. Даже если оставить в стороне ядерный фактор, экономическая взаимозависимость работает в обе стороны. Российская экономика завязана на экспорт, и разрыв всех связей с Западом нанёс ей серьёзный ущерб, несмотря на переориентацию на Восток.
То же самое с противостоянием США и Ирана. Администрация Трампа в 2020 году дошла до грани прямого военного конфликта, убив генерала Сулеймани. Иран нанёс ответный удар. Теперь в 2026 году конфликт вновь вспыхнул, но тоже в весьма конкретных рамках эскалации. Потому что полномасштабная война с Ираном втянула бы США в болото на годы, обрушила бы цены на нефть (со всеми последствиями для американской сланцевой промышленности) и спровоцировала бы новый виток террористической угрозы. Иран же прекрасно понимает, что прямое столкновение с США приведёт к уничтожению его военной и экономической инфраструктуры, даже если он сумеет нанести болезненные ответные удары. Поэтому конфликт развивается крайне медленно, растягивается. Каждая сторона пытается «сварить» другую, но проблема в том, что все сидят в одной кастрюле. Отсюда и половинчатость, отсюда и контролируемая эскалация.
Даже конфликты на Ближнем Востоке, где, казалось бы, действуют «независимые» негосударственные акторы, вроде ХАМАС или «Хезболлы», вписаны в эту глобальную логику. Каждая из сторон имеет покровителей, которые также являются частью глобальной экономики. Иран поддерживает «Хезболлу», но сам зависит от экспорта нефти и от отношений с Китаем и Россией. США поддерживают Израиль, но не могут позволить себе полную дестабилизацию региона, потому что это ударит по мировым ценам на энергоносители и, опять же, по американской экономике. По крайней мере, пока не могут — хотя стратегически им это выгодно.
Эта фундаментальная характеристика современных конфликтов — их половинчатость, невозможность однозначной победы — ускользает от большинства аналитиков именно потому, что они мыслят категориями прошлого. Они смотрят на современный мир как на мир независимых национальных государств, которые могут воевать на уничтожение. Они переносят логику Второй мировой или Первой мировой на сегодняшний день. А реальность устроена иначе. Возьмите любого эксперта, который искренне недоумевает: «Почему нельзя просто собрать все силы в точке X и нанести решающий удар для победы?» — он мыслит в парадигме прошлого, не замечая, что мир уже давно не тот. Отсюда и бесконечные стратегии «победы» в информационных войнах, которые не работают. Отсюда и удивление, что санкции не привели к мгновенному коллапсу экономики противника. Отсюда и возмущение, что конфликт затягивается на годы. Люди просто не могут принять, что в эпоху ультраимпериализма тотальная война на уничтожение невозможна без тотального самоуничтожения.
Что из этого следует для понимания современной политики? Первый и главный вывод: никакой «окончательной победы» в современном крупном конфликте быть не может. Будущее таких противостояний — не подписание акта о капитуляции, а поиск нового баланса сил, новой конфигурации отношений, возможно, с частичными уступками и переформатированием сфер влияния. Те, кто ждёт «решающего удара», будут разочарованы. Войны в эпоху глобальной экономики заканчиваются не победой, а усталостью и компромиссом. Хотя, конечно, бывают и исключение в виде, например, Венесуэлы — но это, правда, особый случай.
Второй вывод: эффективность военной силы снижается. Армия может захватить территорию, но она не может изолировать экономику противника от глобального рынка, если этот противник — крупный игрок. Даже огромная военная мощь США не в состоянии полностью блокировать Китай или Россию, потому что это обрушит мировую экономику. Военная сила превращается из инструмента окончательного решения в инструмент торга, в рычаг давления, в способ изменить условия сделки.
Третий вывод: вместо классических войн на уничтожение мы будем наблюдать гибридные конфликты на измор. Экономические санкции, информационные войны, кибератаки, прокси-конфликты, дипломатическое давление. Все эти методы направлены не на то, чтобы «стереть противника с лица земли», а на то, чтобы заставить его сесть за стол переговоров на более выгодных условиях. Исход такого противостояния редко бывает «один - ноль», чаще — сложная сумма относительных выигрышей и проигрышей.
Нельзя применять модели столетней давности к миру глобальной экономики. Нельзя ждать от современных конфликтов того же, что и от конфликтов начала XX века. Мир изменился качественно, и вместе с ним изменилась логика войны и мира. Ультраимпериализм создал ситуацию, в которой все крупные игроки связаны одной пуповиной. Поэтому конфликты длятся годами, эскалация чередуется с деэскалацией, а победа ускользает из рук, как только кажется, что она уже близка.
Для марксистского анализа это означает необходимость пересмотра категорий. Ленинское определение империализма остаётся фундаментом, но требует диалектического развития. Ультраимпериализм с его глобальной взаимозависимостью — это не отмена конкуренции, а её перевод в иную форму. И мы должны научиться анализировать эту форму, если хотим понимать, куда движется мир, а не гадать на кофейной гуще.
Следующий раз, когда вы услышите эксперта, вопрошающего: «Почему нельзя просто надавить и закончить?», — спросите его, готов ли он к последствиям такого «простого» решения для экономики его собственной страны. Ответом обычно будет смущённое молчание.
Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot
ВК группа с анонсами стримов, статей, всего на свете - https://vk.com/tukaton
Также рекомендуем переходить на наш сайт, где более подробно изложены наши теоретические воззрения - https://tukaton.ru
Смотрите наши стримы и видео здесь - https://www.youtube.com/@foton1917/featured
Для желающих поддержать нашу регулярную работу:
Сбербанк: 2202 2088 2020 2530