— Нинка, ты опять мою смородину поливаешь?!
Голос Зинаиды Ивановны раздался так внезапно, что Нина Петровна чуть не выронила лейку. Шестьдесят три года, а вздрогнула — как школьница на контрольной. Обернулась, поправила съехавшую косынку и только потом ответила:
— Зин, ну ты чего орёшь-то с утра? Это моя смородина. Забор вон где.
— Забор-то где, я вижу! А корни где?! — Зинаида упёрла руки в бока, как памятник самой себе. — Корни у меня. Значит, куст мой!
— А ягоды у меня висят.
— Потому что он к тебе нагло перелез!
Нина Петровна посмотрела на старый куст смородины, распластавшийся по обе стороны забора. Когда-то его посадила ещё Анна Степановна — свекровь Нины. Посадила почти у самой межи: мол, места мало, а ягода всё равно всем на радость. Тогда никто не думал, что через годы эта смородина станет причиной маленькой дачной войны.
Хотя… причина была не в смородине.
Смородина — так, повод.
Нина вздохнула и отвернула лейку.
Двадцать лет. Ровно двадцать лет они с Зинаидой делили этот куст, эту дорожку, этот покосившийся забор и, кажется, весь белый свет. Делили воду в колонке, тень от яблони, ветки сирени, падавшие листья, чужие взгляды и старые обиды.
А ведь когда-то дружили.
Не то чтобы подруги не разлей вода, но по-соседски — хорошо жили. Весной рассаду меняли. Осенью яблоки таскали друг другу ведрами. На лавочке у калитки сидели, семечки щёлкали, новости обсуждали.
Пока не умерла Анна Степановна.
Дача досталась Нине по завещанию. Домик, шесть соток, сарай с ржавыми граблями, погреб с последними банками огурцов и старый кот Барсик, который пережил хозяйку всего на одну зиму.
Анна Степановна была женщина суровая, но справедливая. Нину поначалу не любила: городская, белоручка, в руках лопату держит, будто скрипку. А потом привыкла. Потом и привязалась.
Особенно после того, как Нинин муж, Павел, её единственный сын, ушёл — рано, нелепо, от инфаркта в сорок семь лет. Нина тогда будто в один день постарела. А Анна Степановна, сухая, прямая, как жердь, впервые прижала её к себе костлявой рукой и сказала:
— Ты теперь мне дочь. Слышишь, Ниночка? Дочь.
Зинаида, племянница Анны Степановны, этого не простила.
Она была кровная. Она ездила к тётке в детстве на лето. Она считала, что хотя бы часть дачи должна была достаться ей.
— Чужая баба всё забрала! — шипела она тогда через забор. — А я родная!
Нина молчала.
Что тут скажешь? Завещание есть завещание. А сердце — его к бумаге не приложишь.
С тех пор и началось.
То Зинаида заявит, что Нинина малина слишком близко к забору растёт. То Нина увидит, как Зинаида срезает ветки её сирени, потому что те, видите ли, тень на грядки бросают. То ведро не там поставлено. То дорожка не так подметена. То дым от мангала не туда летит.
Дым, конечно, всегда летел лично к Зинаиде.
— Мам, ну сколько можно? — Андрей, сын Нины, приехал в субботу с пятилетней Соней и застал очередную перепалку из-за смородины. — Вы же взрослые люди. Помирились бы уже.
— Поздно, сынок.
— Для чего поздно?
— Для всего. Двадцать лет — это не два дня.
Андрей хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Он знал этот тон. Когда мать так говорила, спорить было бесполезно.
Соня, серьёзная девочка с огромными глазами, осторожно дёрнула бабушку за рукав:
— Бабуль, а почему та тётя всё время сердится?
Нина присела рядом с ней на корточки.
— Не сердится она, Сонечка. Обижается.
— А обида — это что?
Вопрос простой. Детский. А Нина вдруг не сразу нашла ответ.
Она посмотрела на соседский забор. На облупившуюся зелёную краску. На смородину, которая росла себе спокойно и знать не знала, что давно стала спорной территорией. На Зинаиду, которая ворчала у себя на участке и нарочно громко переставляла вёдра.
— Обида, солнышко… это когда сердце замёрзло. И человек потом ходит с этим льдом внутри. Холодно ему, а он думает, что это все вокруг виноваты.
Соня нахмурилась.
— А растопить можно?
Нина хотела ответить: можно. Конечно, можно. Надо только захотеть.
Но почему-то не ответила.
В тот же вечер началась гроза.
Настоящая июльская гроза — тяжёлая, шумная, с таким громом, будто небо раскалывали топором. Ветер гнул вишни, дождь бил по крыше веранды, по ведрам, по бочкам, по листьям лопуха — дробно, зло, без передышки.
Нина сидела на веранде, пила чай с мятой и слушала, как где-то вдалеке перекатывается гром. Андрей с Соней уже уехали в город. На даче стало тихо. Даже слишком.
И вдруг — крик.
Не ругань. Не привычное зинино возмущение. Не визг.
Крик.
Так кричат не от злости. Так кричат, когда страшно.
Нина поставила чашку так резко, что чай плеснул на скатерть, и выбежала во двор. В халате, в старых галошах на босу ногу, даже платок не накинула. Дождь сразу хлестнул по лицу.
— Зина! — крикнула она. — Зинаида Ивановна!
Ответа не было.
Калитка между участками — та самая, которой почти не пользовались, — болталась на ветру. Нина рванула её на себя и побежала к соседскому крыльцу.
Зинаида лежала у ступенек. Лицо белое-белое, губы дрожат. Одна нога неестественно вывернута, рука судорожно держится за край мокрого половика.
— Нин… Ниночка… я, кажется… упала…
Нина опустилась рядом на колени.
— Тихо, Зин. Не двигайся. Слышишь? Не двигайся.
— Больно…
— Знаю. Потерпи. Сейчас скорую вызову.
Телефон дрожал в мокрых пальцах, экран не слушался, но Нина всё-таки дозвонилась. Назвала адрес, объяснила, что дачный посёлок, что поворот за старой водонапорной башней, что калитку оставит открытой.
Потом вернулась к Зинаиде.
Не стала её поднимать — мало ли что с ногой. Только подложила под голову свернутую куртку, накинула сверху свой халат, а сама осталась в тонкой ночной рубашке под дождём.
— Нин… ты промокнешь…
— Помолчи уже, командирша. Всю жизнь орёшь, а тут вдруг заботливая стала.
Зинаида слабо усмехнулась — и тут же застонала.
— Больно, Нин…
— Потерпи. Скорая едет. Я рядом.
И она сидела рядом. Держала Зинаиду за руку. Слушала дождь, гром, её тяжёлое дыхание. И почему-то думала не о заборе, не о смородине, не о завещании.
А о том, что рука у Зинаиды маленькая. Сухая. Тёплая.
Живая.
В больнице сказали: перелом шейки бедра. Непростой, особенно в её возрасте — Зинаиде недавно исполнилось шестьдесят семь. Сделали операцию, потом начались дни ожидания: снимки, лекарства, уколы, разговоры врачей в коридоре.
Нина ездила к ней почти каждый день.
Сначала — потому что больше было некому. Сын Зинаиды жил далеко, звонил редко, обещал приехать и всё переносил. Потом — потому что уже не могла не ехать.
Носила бульон в термосе. Котлеты, мягкие, паровые. Творог. Варенье из той самой смородины — спорной, общей, дурацкой.
— Забери, — буркнула Зинаида в первый раз, отвернувшись к стенке. — Не надо мне твоего варенья.
— Не моего. Нашего.
— Чего?
— Смородина-то пополам растёт. Вот и варенье пополам.
Зинаида ничего не ответила.
На пятый день она уже ела бульон.
На седьмой спросила:
— А куст как?
— Стоит.
— Поливала?
— Поливала.
— И мою сторону?
Нина усмехнулась.
— И твою сторону, командирша.
Зинаида отвернулась, но Нина успела заметить: губы у неё дрогнули.
А на десятый день Зинаида вдруг заплакала.
Беззвучно сначала. Только плечи затряслись. Потом она закрыла лицо ладонями и выдохнула:
— Нинка… прости меня.
Нина застыла у тумбочки с тарелкой супа.
— За что?
— За всё. За забор. За смородину. За тётку Аню. За эти двадцать лет… Господи, двадцать лет, Нин! Я ведь тебя грызла, как ржа железо. А за что?
Нина села на край кровати.
— Зин…
— Нет, ты дай сказать. Я же знала, что тётка тебя любила. Знала. И Павку твоего жалела, и тебя. А я всё равно… Всё равно злилась. Потому что мне казалось: если тебе досталось, значит, у меня отняли. Понимаешь?
— Понимаю.
— Да что ты понимаешь… Ты молчала всегда. А я орала. Мне легче так было. Ору — значит, вроде не больно.
Нина долго смотрела на неё. На седые волосы у висков, на влажные щеки, на эту упрямую, резкую, несчастную женщину, которая двадцать лет охраняла свою обиду, как клад.
— Зин, — тихо сказала она, — я ведь тоже хороша. Могла бы первая подойти. Хоть раз.
— А чего не подошла?
— Гордость.
— Дура?
— Дура.
Зинаида всхлипнула — и вдруг засмеялась. Слабо, сквозь слёзы.
— Обе дуры.
— Обе, — согласилась Нина.
И они взялись за руки. Не торжественно, не красиво, как в кино. Просто две старые соседки в больничной палате, пахнущей лекарствами и кипячёным бельём. Две женщины, которые слишком долго жили через забор.
К концу августа Зинаиду выписали. Ходила она пока плохо — с ходунками, медленно, сердито, ругая врачей, погоду, ступеньки и собственную ногу. Но ругалась уже не так, как раньше. Без яда. Просто по привычке.
Нина помогла ей устроиться дома, а потом перевела к себе на веранду:
— У меня ступеньки ниже. И чай крепче.
— Врёшь. У тебя чай всегда жидкий.
— Зато варенье моё.
— Наше, — поправила Зинаида.
И сама удивилась, что сказала это легко.
В воскресенье Андрей снова приехал с Соней — помочь матери с заготовками. Он открыл калитку и остановился.
На веранде сидели две женщины. Перед ними — чайник, тарелка с пирогом и большая вазочка смородины. Той самой. Забор между участками был всё ещё на месте, старый, облезлый, покосившийся. Но калитка теперь стояла распахнутой настежь.
— Мам? — Андрей моргнул. — У вас тут что… перемирие?
— Не перемирие, — сказала Нина. — Мир.
Соня подбежала первой и залезла бабушке на колени.
— Ба, а вы помирились?
— Помирились, родная.
Девочка посмотрела на Зинаиду.
— А вы теперь не злая?
Зинаида кашлянула, сделала строгие глаза, но не выдержала — улыбнулась.
— Я и раньше не злая была. Я вредная.
— А обида? — не отставала Соня. — Она растаяла?
Нина переглянулась с Зинаидой.
Та молчала несколько секунд, потом осторожно кивнула:
— Растаяла, Сонечка. Не вся сразу… но растаяла.
— Значит, сердце теперь тёплое?
— Тёплое, — сказала Зинаида и накрыла ладонью Нинину руку. — Даже жарко временами.
Нина рассмеялась.
А смородина в тот год и правда уродилась на диво. Хватило и на варенье, и на компот, и на пироги, и соседям с другой стороны отнесли — просто так, без повода.
Куст как рос через забор, так и рос. Никто его не делил. Только поливали теперь с двух сторон.
Потому что иногда забор можно не сносить.
Достаточно открыть калитку.