Этот цикл я назвал «Пасынки истории», хотя его можно было бы назвать и «Любимцы Клио». Пасынки истории — потому что те, о ком пойдет ниже речь, ныне, как правило, напрочь забыты. В лучшем случае мы помним только имена, за давностью лет запамятовав, что же именно совершили эти люди и чем были знамениты. Но в то же время все они — поистине любимцы музы истории Клио, щедро наделившей их многочисленными талантами, удивительными судьбами и славными деяниями.
Сцена для героя
Прежде чем повести рассказ о самом нашем герое, придется немного потолковать о его родине, ибо без этого предварения многое в сюжете окажется непонятным.
В VII веке до Р.Х. в самом разгаре была так называемая Великая греческая колонизация — не слишком скорое, однако упорное продвижение греков в западное Средиземноморье. Их колонии возникали повсюду — на Сицилии, Корсике, Иберийском (Пиренейском) полуострове.
Движение это встречало упорное сопротивление со стороны Карфагена, основанного в 814 году до Р.Х. выходцами из финикийского города Тира. Их торговые фактории и колонии тоже как грибы вырастали по всему средиземноморскому побережью.
Естественно, не обходилось без войн. Одна из них разгорелась из-за Массилии — города, расположенного близ устья полноводного Родана (современная река Рона во Франции), на месте нынешнего Марселя.
На исходе VII века до Р.Х. греки, переселившиеся сюда из города Фокеи (современная Фоча в Турции), собравшись с силами и заключив союз с обитавшими на территории Прованса племенами салиев, эту самую Массилию захватили и переименовали.
Прежнее название происходило то ли от нумидийцев-массилиев — выходцев из Северной Африки, которыми карфагеняне заселили город, то ли от финикийских слов «маас» и «алаа», что означает «возвышающаяся крепость».
Теперь же хитроумные греки, заменив лишь одну букву, сделали красивый жест в сторону своих местных союзников и в честь их верховного бога Сала нарекли город Массалией.
А после падения в 540 году до Р.Х. самой Фокеи пришлые фокейцы стали коренными массалиотами, обитателями метрополии, контролировавшей целый ряд других поселений — Телину, Роданусию, Салону, Кабелион.
Постепенно Массалия обзавелась собственными колониями — Монойком, Никеей, Антиполем, Неаполем, Афинополем, с которыми постоянно поддерживала связь как по морю, так и посуху. Правда, забегая вперед, замечу, что впоследствии римляне, Массалию завоевавшие, вернули ей прежнее имя.
Но к нашему разговору это отношения не имеет. Главное — город быстро превратился в один из крупнейших торговых и промышленных центров, куда стекались лен, полотно, вяленая и соленая рыба, зерно, сушеные фрукты.
Отсюда товары, в свою очередь, направлялись в Элладу и государства Апеннинского полуострова — в обмен на повседневную и праздничную посуду, ювелирные и бронзовые изделия, но прежде всего — вино и оливковое масло.
По Родану осуществлялась торговля с кельтами и германцами. Известно, что Массалия торговала с ними кораллами и гранатами с Йерских островов (каждый камень продавался за 20 золотых монет — цена по тому времени огромная). А в обмен получала янтарь, который ценился тогда куда выше, чем ныне. И — главное — олово.
Стратегическое сырье Древнего мира
Эпоха античности, знакомая всем нам хотя бы по учебникам или историческим романам, была еще и расцветом бронзового века. Не в том символическом понимании, в каком в человеческом сознании живет Золотой, Серебряный и Бронзовый века, а в самом прямом — металлургическом — смысле.
Бронза была нужна всем — оружейникам и ювелирам, ваятелям и корабелам. Тогда как железо, главный металл следующей эпохи, практически не использовалось, разве что для поделок и украшений. (Оно было слишком мягким, быстро разрушалось и мало на что годилось, пока из него не научились производить сталь. И хотя это произошло задолго до описываемых событий, сталь оставалась пока редкой и чрезвычайно дорогой диковиной.)
Но что такое бронза? Она рождается, когда в тигле сплавляют олово и медь. Лучшей пропорцией, найденной металлургами Иберийского полуострова, считалось 90% меди и 10% олова.
Недостатка меди средиземноморский мир не ощущал. Не то чтобы ее было в избытке (до открытия богатейших чилийских или кубинских залежей, объясняющих, кстати, многие политические грозы XX столетия, оставались еще века и века). Однако и жаловаться было грех. Хотя римский поэт Тит Лукреций Кар писал:
Ценной была тогда медь,
А золото было в презреньи
Как бесполезная вещь.
И все-таки куда дороже было олово.
В VI веке до Р.Х. карфагеняне, тогдашние властители морей, этакие британцы античности, нашли неисчерпаемый источник олова на островах, бесхитростно нареченных Оловянными (или, по-гречески, Касситеридами). Лежали они близ южного побережья Британии. Впрочем, относились к ним и богатейшие копи на полуострове Корнуолл.
Стремясь сохранить монополию на торговлю этим важнейшим стратегическим сырьем, карфагеняне установили морскую блокаду Гибралтарского пролива, чтобы ничей корабль не смог достичь Касситерид.
Естественно, греки, чьи колонии изобильно рассыпались к тому времени по всему восточному и северному Средиземноморью, мириться с таким положением не желали. Да вот беда — поделать ничего не могли: отменные мореходы, они не обладали, однако, флотом, способным соперничать с карфагенским.
В результате олово, столь же необходимое для древних сплавов, как, скажем, никель или марганец для современной металлургии, приходилось получать исключительно обходными путями.
Через страну кельтов его везли на плотах по Сене. Затем, на мулах или лошадях, — до Отена или Вика. Снова на плотах по Соне и Роне. Оттуда, уже караванами, — через Телину (современный Арль) в Массалию. Вдобавок и цена при переходе товара из рук в руки многократно возрастала.
Нужно было искать новые водные пути...
Дерзкий поход
200 лет спустя эта ситуация и побудила к действию нашего героя.
Звали его Пифеем — и это едва ли не единственное, что мы знаем о нем наверняка.
Известно, что он был выдающимся ученым своего времени — математиком, астрономом, географом, этнографом. Обладал живым и острым умом, был наделен незаурядной способностью к аналитическому мышлению.
Известно, что он совершил одно (или два) путешествия в «страны олова и янтаря», о чем написал в двух трудах (периплах) — «Об океане» и «Описание Земли». Правда, до нас они дошли только в виде отрывков, цитируемых другими авторами вроде Плиния Старшего, Страбона, Полибия или Эратосфена.
Из этих фрагментов явствует, что Пифей знал о шарообразности Земли. Умел вычислять географическую широту и с удивительной точностью измерял расстояния. Знал о существовании полярных дня и ночи.
Но все остальное — загадка. Когда он родился? Кем был по происхождению? Кто были его учителя? Когда и как он умер? Бог весть...
Через 200 лет после Пифея греческий историк, государственный деятель и военачальник Полибий, автор «Всеобщей истории» в 40 томах, задавался вопросом: «Как частное лицо, человек к тому же небогатый, смог одолеть значительные расстояния по морю и по суше?» Очевидно, он знал о Пифее больше…
Да, тот был небогат. Но не мною сказано: наука — это способ удовлетворять собственное любопытство за казенный счет.
Каким-то образом Пифею удалось убедить тимухов — членов управлявшего городом Совета Шестисот — финансировать экспедицию. Деньги были выделены, 50-весельная пентеконтера снаряжена, и в 330 году до Р.Х. вышла из гавани.
Дерзкий поход на поиски «стран олова и янтаря» начался.
К пределу мира
История любит повторяться.
Зная, что восточный путь в Индию вокруг Африки заперт португальцами, Колумб убедил испанцев искать западный путь, ведущий через Атлантику, в результате чего открыл Америку.
Кто знает, не вдохновлялся ли он при этом примером Пифея? Тот, будучи бессилен прорвать карфагенскую блокаду на западе, в Гибралтаре, двинулся на восток, по Средиземному морю, и далее — путем, пройденным некогда аргонавтами Ясона, через Дарданеллы и Босфор в Черное море.
Оттуда водный путь на север один — которым позже ходили «из варяг в греки». Причем Пифей избрал самый короткий (так называемый Западнодвинский) его вариант.
Сперва — вверх по Днепру до Березины. В 13 километрах от ее устья свернуть, пройти несколькими притоками и, преодолев короткий волок, оказаться в водах Западной Двины. А после недолгого плавания по этой реке выйти в неведомое море, которое мы именуем Балтийским, а Пифей назвал Морем Страха.
Отсюда до Британских островов с их оловянными копями было уже не так далеко...
Пифей, впрочем, не торопился: олово оловом, но не меньше — если не больше! — занимало его описание увиденных земель, встреченных племен и народов. Главное же — он мечтал достичь самой северной точки обитаемого мира, его предела.
(Для практичных греков простирающийся дальше необитаемый мир особого интереса не представлял — странную тягу к преодолению ледяных пустынь человечество проявило лишь много позже.)
Где проходит этот предел, Пифею подсказали. Причем учителей себе он отыскал в самом, казалось бы, неподходящем месте: у варваров, на шотландских Внешних Гебридах. На самом северном из этих островов располагалась одна из знаменитых «обсерваторий каменного века» — Каллениш.
Многое узнал от тамошних звездочетов Пифей и, в частности, впервые услышал о последней северной земле — Туле. Трудно сказать, откуда происходит это название и как писал его сам Пифей: труды великого путешественника до нас, как вы помните, не дошли.
Когда в 49 году до Р.Х. Массалию захватили легионы Юлия Цезаря, все подобного рода рукописи были отправлены в Рим, а оттуда — в знаменитую Александрийскую библиотеку, где то ли сгорели во время пожара 47 года до Р.Х., то ли бесследно исчезли во время разорения этого великого книгохранилища в 391 году. Так что название загадочной земли мы знаем лишь в латинском написании — Ultima Thule, то есть Последняя (или Крайняя) Туле.
В описаниях Пифея, отрывочно цитируемых учеными и писателями древности, Туле предстает островом, поросшим чахлой растительностью, изобилующим ледниками. Это царство белых ночей, причем не таких недолгих и мягких, как в у нас в Петербурге, а таких, как в местах, лежащих ближе к Полярному кругу, — скажем, Архангельске или Рейкьявике.
Хор хулителей
Пифей нашел-таки желанный путь к Оловянным островам и даже привез в Массалию груз олова.
(Пройти Гибралтарским проливом ему удалось потому, что карфагеняне ставили себе задачей никого не выпускать из Средиземного моря. Идущий же из Атлантики корабль они попросту прозевали. Впрочем, грекам это не слишком помогло: пускаться в рискованные одиночные плавания купцы побаивались, а наладить масштабную торговлю можно было лишь соединенными усилиями, невозможными для слишком ценивших собственную независимость городов-государств.)
Привез Пифей и янтарь, а также сведения о землях на Балтике, где добывался этот высоко ценимый камень.
Он первым ввел в обиход понятие «час» в его современном смысле — как 1/24 часть суток (до него сутки делились на 12 ночных и 12 дневных часов, продолжительность которых зависела от географической широты и времени года).
Он привез сведения о мудрых северных варварах и скованном льдом океане.
Он впервые в истории совершил плавание вокруг Европы, тогдашняя восточная граница которой пролегала отнюдь не по Рифейским горам — нынешнему Уралу, а вся Скифия считалась уже Азией.
И хотя он не огибал Скандинавского полуострова, но побывал-таки в нынешней Норвегии и на острове Туле.
Словом, Пифей совершил, узнал и рассказал слишком многое, чтобы ему поверили.
«Отсутствие данных об этих странах вынуждает считаться со всеми измышлениями Пифея из Массалии о местностях вдоль побережья океана,— писал географ Страбон, — поскольку он прикрывал свои выдумки сведениями из астрономии и математики... Пифей повсюду обманывает людей!.. Любому утверждению Пифея нельзя доверять!»
Лишь немногие выдающиеся умы вроде Эратосфена Киренского, первым исчислившего размер Земного шара, Пифею верили.
Верил ему и астроном Гиппарх Никейский. Оба они соглашались с Пифеевыми расчетами широт, равноденствий и наклона эклиптики.
Верил римский писатель-эрудит, автор «Естественной истории» Плиний Старший.
Но было таких, увы, слишком мало, чтобы заглушить хор хулителей. И с легкой руки Страбона за Пифеем на многие столетия закрепилось прозвище Великого Лжеца.
Неспешная реабилитация
Вспомнили о Пифее через полтора тысячелетия — в эпоху Возрождения.
Франческо Петрарка, интересовавшийся загадкой Ultima Thule, в одном из писем задается вопросом: «Кем же мог быть этот Пифей из Марселя?..»
В XVI столетии Казобон Женевский, знаменитый эллинист и эрудит, в комментариях к Страбону доказывает правоту Великого Лжеца и отождествляет Туле с Исландией.
Веком позже Пьер Гассенди — французский философ, исследователь древних текстов и математик — в день летнего солнцестояния повторил в Марселе сделанные с помощью гномона расчеты широты и опубликовал знаменитый отчет об этом.
Тогда же юрист Пейреск заказал Рубенсу портрет Пифея и поместил полотно в свою галерею «самых великих людей» (увы, картина эта утеряна).
В XVIII веке о путешествиях Пифея писал известный мореплаватель Луи Антуан де Бугенвиль.
А в XIX столетии мало-помалу начинают выходить в свет первые серьезные исследования, посвященные великому массалиоту.
Вопреки известному утверждению, гласящему, что «несть пророка в своем отечестве», в Марселе воздвигли памятник двум мореплавателям античности — Пифею и Эвтимену. Стела с двумя ликами стоит в парадном дворе замка Борели так, что Пифей смотрит на север, а Эвтимен — на юг.
(О последнем мы почти ничего не знаем, кроме самого факта его плавания в Атлантику. Этого имени вообще не упоминает ни один историк, кроме Аэция, Сенеки и Марциана Гераклейского.)
Во время празднования 25-го столетия со дня основания города в нише на главном фасаде марсельской Биржи был установлен бюст Пифея (естественно, плод полета художественного воображения).
На античных массалийских монетах были отчеканены львы. Не знаю, кто первым вспомнил об этом, но теперь Эвтимена и Пифея нередко называют «львами Массалии», поскольку именно они — и прежде всего Пифей! — ввели свою родину в историю Европы и утвердили ее там на веки вечные.
В своей «Истории одной страны» сэр Уинстон Черчилль (не только политический деятель, но и, напомню, лауреат Нобелевской премии в области литературы) писал:
«Пифей из Марселя — один из крупнейших мореплавателей, каких знает история. В середине IV века до Р.Х. он совершил путешествие, подтвердив существование Британских островов — Альбиона и Иерны.
Но Пифея сочли лжецом, и только после распада того мира, в котором жил этот великий первооткрыватель, люди прониклись восхищением к его деяниям.
Даже в III веке до Р.Х., если римляне действительно знали о существовании трех больших островов — Альбиона, Иерны и Туле (Исландия), — мысль об этом отдавала фантастикой. Все, лежащее на окраине мира, представлялось им чудовищным и странным».
Сотворение легенды
Открытая Пифеем Ultima Thule заслуживает отдельного разговора.
Никто не знал, где она находится. Но в памяти людской уцелел смутный образ земли на краю света — уцелел и в урочный час зажил собственной жизнью.
Трудно сказать, почему, но каким-то образом вполне реальная земля в сознании средневековых мистиков обрела фантастические черты.
«Легенда о Туле восходит к истокам германских преданий. Речь идет об исчезнувшем острове где-то на Крайнем Севере. Что это? Гренландия? Лабрадор? Подобно Атлантиде, Туле является магическим центром исчезнувшей цивилизации», — пишут в книге «Утро магов» французские исследователи Луи Повель и Жак Бержье.
Итак, теперь в Туле видели не просто некий остров, но тайну. То ли осколок мифической Гипербореи — этой арктической земли блаженных. То ли страну, существующую не в нашем физическом мире, а в некоем ином измерении. Не столько исчезнувшую — сколько незримую и запретную, куда могут отыскать путь лишь достойнейшие из достойных и посвященнейшие из посвященных. Нечто вроде тибетской Шамбалы.
Мечта отыскать заповедный уголок, где обитают учителя человечества, вообще свойственна представителям рода людского.
Недаром неувядаемы легенды о затонувших материках — Атлантиде, Пасифиде, Лемурии, Му. О былом существовании там высочайших цивилизаций, проникших умом в самые потаенные законы природы. И о том, что где-то уцелели еще последние потомки этих мудрецов, найдя которых, можно приобщиться к неиссякаемому кладезю знаний.
А знания, как заметил некогда Фрэнсис Бэкон, — это власть. (Мы, правда, больше привыкли к не совсем точному переводу «знание — сила».) Охотников же до власти всегда было и есть превеликое множество.
Так или иначе, а интерес к Туле с каждым веком рос и рос.
Ее местоположение пытались определить кабинетные ученые. Они отождествляли Туле с Оркнейскими и Гебридскими островами, с Исландией и Гренландией, с Лабрадором, Ньюфа-ундлендом и Баффиновой Землей в Америке, с районом Тронхеймс-Фьорда в Норвегии. (Этой версии, в частности, придерживался Фритьоф Нансен. Кто знает, не сказался ли на взглядах великого норвежца патриотизм?)
Поиски Туле нередко становились побудительным мотивом для мореплавателей — может быть, и не в такой степени, как поиски Северо-Западного прохода из Атлантического океана в Тихий.
Но многие, не признаваясь вслух, лелеяли мечту ступить на легендарную землю. В этом ощущалась некая странная самоцель — сродни тщанию странствующих рыцарей отыскать Священный Грааль.
К Туле стремились, выйдя из гавани Ла-Рошели, парусники тамплиеров. И семейство Кэботов, и Франклин, и многие другие, отправляясь в полярные льды, подумывали о новом открытии этой земли.
Да вот беда — все старания оставались тщетными, ибо строились по модели: пойди туда, не знаю куда… Кроме общего направления на север, ориентиров не было.
Легенда о Туле оказалась востребованной и в начале XX века, когда оккультное «Общество Туле», возникшее в Баварии в 1918 году по инициативе Рудольфа фон Зеботтендорфа, начало разработку этно-мистической базы национал-социализма.
Помещения «Общества Туле», арендуемые в мюнхенской гостинице «Четыре времени года», были украшены эмблемой, изображающей длинный кинжал и «солнечное колесо» свастики.
Этот последний эпизод оказал серьезным исследователям дурную услугу — заниматься поисками некогда открытого Пифеем острова, само имя которого было теперь скомпрометировано идеологами национал-социализма, стало как-то неприлично.
Впрочем, к 1980-м годам мало-помалу забылось и это...
Последняя точка?
Именно тогда фигурой Пифея и проблемой Туле занялся ленинградский историк и писатель Александр Снисаренко.
Скрупулезно собрав мельчайшие отрывки из работ самого массалиота, кем-либо когда-либо процитированные, а также проштудировав едва ли не всю накопившуюся за века литературу о нем, Снисаренко в деталях восстановил маршрут Пифея, педантично подтверждая каждый вывод детальным анализом.
И, надо сказать, сейчас с выводами его в большинстве своем уже согласны историко-географы — случай, прямо скажем, нечастый, ибо в науке (и особенно истории) собственная позиция, как правило, воспринимается как единственно правильная.
Снисаренко положил на карту и отождествил с нынешними названиями все упоминаемые Пифеем земли — а их несколько, просто Туле наиболее известна. Но теперь ее можно называть так, как именуется она на современных картах, — остров Ян-Майен.
Остров этот, площадью 380 км2, над которым на 2 227 метров вздымается вершина действующего вулкана Беренберг, принадлежит Норвегии (все-таки прав был Нансен, пусть даже не совсем!) и назван в честь заново открывшего его в 1614 году голландского морехода Яна Мая.
Итак, точка поставлена — на карте, но не в истории Туле. Легенды не считаются с фактами, такова уж их природа. И легенда о загадочной Ultima Thule процветает и продолжает приносить все новые плоды в виде книг, уже не имеющих отношения ни к истории, к географии, но зато исполненных глубокого эзотерического смысла.
В конце концов, почему бы и нет?
Но виновен ли в этом великий массалиот Пифей?
Андрей Балабуха
«Секретные материалы 20 века» №12(268)