Когда Димка собирал чемодан, я искренне думала, что это конец всего. Конец совместного быта, конец ссор из-за немытой посуды, конец его привычки оставлять носки где попало. Я плакала. Он хлопнул дверью. Кот Фидель равнодушно посмотрел нам обоим вслед и пошёл есть.
Но я совершенно не думала о Тамаре Николаевне.
А зря.
Первый звонок поступил через три дня после того, как юридически я перестала быть Громовой и снова стала Селезнёвой. Я смотрела на экран телефона и видела: «Свекровь 👵». Да, именно так я её и записала — с эмодзи бабушки. Когда-то это казалось милым.
— Алло? — сказала я осторожно.
— Леночка! — голос Тамары Николаевны был такой же, как всегда: громкий, тёплый и не допускающий никаких возражений. — Ты борщ варишь со свёклой или без?
Я моргнула.
— Что?
— Ну борщ. Я тут поспорила с Зинаидой Петровной из нашего подъезда. Она говорит, что настоящий борщ — это только без свёклы. Представляешь? Без свёклы! Это же не борщ, это вода с капустой!
— Тамара Николаевна, — произнесла я медленно, — мы с Димой... мы же развелись.
— Я знаю, Леночка. Так со свёклой или нет?
Со свёклой, сказала я. Потому что без свёклы это действительно не борщ, а какое-то недоразумение. Тамара Николаевна торжествующе сказала «я так и знала» и повесила трубку.
Я стояла на кухне ещё минут пять, держа телефон и глядя в никуда.
Второй звонок случился в воскресенье.
— Леночка, ты как относишься к Малахову?
— К какому? — осторожно уточнила я. — К телеведущему или к...
— К телеведущему, конечно. Он говорит, что имбирь лечит всё. Вот прямо всё. Я купила три килограмма. Что мне теперь с ними делать?
Мы проговорили сорок минут. Я объяснила, что три килограмма имбиря — это несколько оптимистично, предложила рецепт имбирного варенья, имбирного чая и имбирного печенья. Тамара Николаевна записывала. В конце сказала:
— Вот почему Димка тебя отпустил — ума не приложу. Глупый он у меня.
— Ну... — начала я.
— Глупый, глупый. Ладно, спасибо, Леночка. Целую.
И снова — тишина. И снова я стояла с телефоном, только теперь почему-то улыбалась.
Надо сказать, что с самим Димкой мы не разговаривали вообще. Он прислал одно сообщение — «документы выслал почтой» — и всё. Потом, говорят, завёл какую-то Кристину, которая занимается йогой и пьёт смузи из сельдерея. Я искренне желала ему счастья. Сельдерейного.
А Тамара Николаевна звонила.
В среду — спросить, можно ли стирать шерстяной свитер при тридцати градусах (нельзя, я объяснила почему). В пятницу — рассказать, что соседка Зинаида Петровна всё-таки признала своё поражение в борщевом споре, и это была победа исторического масштаба. В следующий понедельник — уточнить, что подарить племяннице на свадьбу, если бюджет «не резиновый, но и жадничать неловко».
Я давала советы. Не знаю почему. Наверное, потому что не могла не давать — Тамара Николаевна умела задавать вопросы так, что отказать было физически невозможно. Это был её дар.
В один из вечеров позвонила моя мама.
— Лена, мне кажется, это ненормально, — сказала она строго. — Она же тебе больше не свекровь.
— Формально.
— Не формально, а юридически. Вы чужие люди.
— Мам, она позвонила спросить про имбирь.
— И что?
— И я ей помогла. Три килограмма — это действительно много.
Мама помолчала.
— Лена, у тебя всё в порядке?
— Да, мам. Просто... она одна там. Димка занят своей йогой. А она звонит мне.
Мама снова помолчала, потом сказала что-то вроде «ну смотри сама» таким тоном, каким говорят, когда заранее знают, что ты сделаешь по-своему.
Апогей наступил в начале ноября.
Тамара Николаевна позвонила в половину одиннадцатого вечера. Я уже лежала с книжкой и котом Фиделем, который делал вид, что я — его личный диван.
— Леночка, у меня неприятности.
Я резко села. Фидель недовольно свалился на бок.
— Что случилось?
— Я пригласила гостей на день рождения. На субботу. Восемь человек.
— Хорошо... И?
— И я пообещала им «Наполеон». Торт «Наполеон». Сказала, что у меня фирменный рецепт.
— А у вас нет фирменного рецепта?
— Леночка, — голос Тамары Николаевны стал немного тише, что само по себе было событием неординарным, — у меня никогда не было фирменного рецепта. Я всегда покупала в кулинарии на Садовой. Но она закрылась. В сентябре ещё закрылась, я просто не проверила.
Пауза.
— Зинаида Петровна думает, что я умею печь «Наполеон». Все думают. Я не могу их разочаровать. Особенно Зинаиду. После борща она смотрит на меня как на авторитет.
Я закрыла книгу. Фидель посмотрел на меня с осуждением.
— Тамара Николаевна, — сказала я, — записывайте.
Мы просидели на телефоне час двадцать. Я диктовала рецепт, объясняла про тесто («раскатывать тонко, очень тонко, вы поняли? Очень»), про крем («заварной, никакой не сметанный, это принципиально»), про то, что торт должен пропитаться минимум ночь. Тамара Николаевна переспрашивала, уточняла, периодически восклицала «батюшки» и один раз сказала «это же целая наука».
— Это просто торт, — ответила я.
— Леночка, ты умница. Я всегда говорила Димке: держись за неё. Говорила ведь?
— Ну...
— Говорила! А он — глупец. Я же говорю: глупец.
В этот раз я не стала возражать.
В субботу вечером пришло сообщение. Просто фотография: красивый слоёный торт на синей скатерти, рядом восемь довольных пожилых людей, и Тамара Николаевна в центре — с гордым лицом человека, покорившего Эверест.
Подпись: «Зинаида сказала что лучший наполеон который она ела. Я не стала спорить. Спасибо Леночка. Ты моя радость.»
Я смотрела на фотографию и почему-то почувствовала что-то тёплое внутри. Фидель запрыгнул на колени и заурчал — видимо, тоже оценил момент.
Потом был звонок в декабре — про то, какую ёлку лучше, живую или искусственную (искусственную, объяснила я, потому что живая осыпается и это неприятно). Потом в январе — про то, стоит ли идти на скандинавскую ходьбу, которую организовали в соседнем парке («мне семьдесят один, Леночка, я не уверена, что это для меня»). Я сказала, что очень даже для неё — главное, палки выбрать правильные. Тамара Николаевна пошла. Потом звонила и рассказывала, что познакомилась там с какой-то Людмилой Аркадьевной, бывшей учительницей математики, и они теперь ходят вместе каждое воскресенье.
— Ты видишь? — говорила она. — Ты меня на ходьбу выгнала — и вот, новая подруга!
— Я вас не выгоняла, я просто посоветовала.
— Это одно и то же, Леночка.
С этим было сложно спорить.
Где-то в феврале я впервые задумалась: а что, если позвонить ей самой? Просто так. Не потому что она звонит, а потому что... интересно, как там дела с Людмилой Аркадьевной. И не замёрзли ли они на своей ходьбе — феврали нынче злые.
Я набрала номер.
— Леночка! — она взяла трубку на втором гудке, будто ждала. — Я как раз думала о тебе! Слушай, ты когда-нибудь пробовала печь медовик?
Я засмеялась. Вот так, прямо вслух засмеялась — первый раз за много месяцев по-настоящему, не вежливо и не в ответ на чью-то шутку, а просто потому что смешно и хорошо одновременно.
— Пробовала.
— Расскажешь?
— Расскажу. Записывайте.
Димка, говорят, расстался со своей йогой-Кристиной. Потом сошёлся с кем-то ещё. Потом, кажется, снова расстался. Тамара Николаевна об этом не рассказывала — деликатно обходила тему, что само по себе было подвигом для человека, у которого деликатность никогда не входила в список сильных сторон.
Один раз только оговорилась:
— Он, конечно, мой сын и я его люблю. Но ты была лучше.
— Тамара Николаевна...
— Всё, всё, не буду. Так, записала рецепт медовика?
Записала. Испекла. Прислала фото.
«Зинаида теперь считает что я кулинарный гений» — написала она. — «Я не разубеждаю».
Развод — странная штука. Ты думаешь, что теряешь всё сразу: человека, общий быт, общие воспоминания, общих знакомых. И в каком-то смысле так и есть. Но иногда — совсем редко, и никогда не угадаешь заранее — что-то остаётся. Не потому что так положено. Не потому что кто-то решил, что так правильно. А просто потому что Тамара Николаевна купила три килограмма имбиря и не знала, что с ними делать.
И позвонила мне.
А я взяла трубку.
А о внуках она никогда не спрашивала. Потому что их не было. Не сложилось как-то.