Кроссовер свернул с оживлённой трассы, нырнул под мост и выбрался на вызывающе новую асфальтовую дорогу, на которой даже разметки пока не было. Чёрное полотно, совсем недавно заменившее старенькую грунтовку, немного попетляв по лесу, вывело к вальяжно раскинувшейся на холмах небольшой деревеньке, в которой старые, вросшие в землю срубы соседствовали с футуристическими коттеджами из стекла и дерева.
Кирилл приспустил окно, и в салон ворвался странный, манящий коктейль из классических запахов деревни и богатства. «Да уж, вот тебе и вымирающая деревушка», — усмехнулся парень. Совсем недавно, всего пару лет назад, так, собственно говоря, и было. А теперь место стало модным. Относительная близость к городу, чистое озеро, лес — состоятельные люди скупали участки с твёрдым намерением превратить сонную деревушку в элитный загородный клуб. И дом прабабки, взиравший на окрестности с самого высокого холма, оказался не просто наследством. Это был джекпот.
В глазах Кирилла, молодого и амбициозного архитектора, домишко был ни чем иным, как «перспективным объектом». Он не испытывал никакого пресловутого "трепета перед наследием предков". План был очень прост: за лето подготовить дом к продаже. Кирилл собирался неспеша разработать проект реставрации — он видел обновлённый дом в модном скандинавском стиле, с минимумом перегородок, максимумом света, панорамными окнами. Затем с помощью компании, с которой он постоянно сотрудничал, проект предстояло реализовать — и уже осенью выставлять дом на продажу. Прибыль обещала быть колоссальной.
Крепкий дом из почерневших от времени лиственничных брёвен, казалось, мог простоять ещё не один век. Кирилл прошёлся по скрипучим половицам, долго любовался резными наличниками, водя пальцем по замысловатым узорам. Немного жаль, но всё это пойдёт под снос. Обеспечить нужный уровень комфорта позволит только кардинальная перестройка. Кирилл уже мысленно сносил стены, расширял дверные проёмы, представлял, как на месте старой русской печи встанет минималистичный камин.
Повезло ему с наследством, что ни говори. Прабабка, надолго пережившая свою дочь — бабушку Кирилла, — завещание не оставила, и дом отправился в "свободное плаванье" по творческой семье. Однако никто из родственников не захотел возиться с деревенским старьём. Родители Кирилла давно жили за границей, сестра была очень востребованным вольным художником и колесила по миру, мамин брат отшельничествовал где-то на островах и вообще ни с кем не общался, ну а больше никого в живых уже и не было.
От размышлений Кирилла отвлёк стук в дверь — приезд новенького не остался без внимания соседей. Вскоре его уже угощали ужином и расспрашивали о планах. Гостеприимная Валентина, бодрая женщина лет шестидесяти в модных джинсах, болтала без умолку, а её муж Александр, её полная противоположность, всё подливал в бокалы великолепное вино. Так что вскоре Кирилл оказался в меру пьян и абсолютно осведомлён обо всём и всех в деревне.
К себе он вернулся уже поздним вечером. Спать не хотелось, и Кирилл решил, что сейчас самое подходящее время поковыряться в старье на чердаке, оценить, стоит ли что-то оставить или же просто следует всё выбросить.
Вскарабкавшись по шаткой лестнице, он практически сразу наткнулся на обитый железом сундук. Внутри, как он и ожидал, было всякое барахло — отрезы ткани, домотканые рушники, альбомы с фотографиями незнакомых Кириллу людей. Устав перебирать хлам, он уже собирался закрыть сундук и вообще больше не заниматься подобной ерундой, как его внимание привлекла толстая тетрадь в коленкоровом переплёте. Кирилл пролистнул несколько страниц. Их заполняли аккуратные, будто нанизанные на нитку строчки. В скудном свете одинокой лампочки мало что можно было разобрать, кроме выведенных печатными буквами названий — «От сглазу», «На добрый урожай», «От хвори в суставах». «Дремучее средневековье», — хмыкнул Кирилл, но тетрадь решил забрать с собой вниз.
Уже улёгшись на диван, он ещё немного полистал старые записи. Это оказались какие-то заговоры, приметы, описания трав. Под такое "увеселительное чтение" Кирилл, незаметно для себя, и уснул.
Следующее утро порадовало погодой и прекрасным настроением. Кирилл ощущал необычайный подъём и был готов окунуться в работу. Почти до самого вечера он, забыв в азарте про еду и отдых, проводил замеры. Наконец осталась всего одна комнатка, скорее, даже чуланчик.
Она оказалась почти пуста, если не считать одного предмета, который заставил сердце Кирилла забиться сильнее. Опытный взгляд сразу определил — перед ним настоящий раритет, который с руками оторвут любители винтажа.
К массивной потолочной балке на плетёных верёвках была подвешена детская колыбель. Она была изготовлена из тёмного, почти чёрного дерева, и была вся покрыта резьбой. Не милыми банальными завитушками и цветочками, а необычными, тревожащими символами: спиралями, солнцами с колючими лучами, непонятными остроугольными знаками.
Этот предмет заслуживал отдельного внимания и фотосессии. Но не сейчас, не вечером. Кирилл наконец почувствовал, насколько он устал за день.
Сил хватило только на то, чтобы умыться и поужинать на скорую руку. Глаза уже слипались, когда Кирилл добрался до дивана. Как только его голова коснулась подушки, он сразу провалился в сон.
Обычно спал он крепко и без сновидений, однако на этот раз, скорее всего под впечатлением от удивительной находки, всю ночь его беспокоили обрывки каких-то образов и голоса, шепчущие в темноте:
— Не трогай люльку, Кирюша, сожги её. Она не для живых, она для беспокойных. Ты не умеешь, никто не умеет. Не сладите, не убаюкаете...
Утром Кирилл проснулся совершенно разбитым и злым. И всё, о чём он мог думать, — была странная люлька. Пара бокалов вина натощак, для храбрости, была плохой идеей. Хмель затуманил разум, толкая на глупости.
Кирилл отправился в каморку. Вырезанные на люльке символы казались глубокими чёрными ранами на дереве.
— Не для живых... не умеешь... — передразнил он голос из сна, язык слегка заплетался.
С глупой ухмылкой он протянул руку и слегка толкнул колыбель. Та качнулась с протяжным, недовольным скрипом. Раз, другой. Он толкнул ещё раз, и ещё. И вот уже пустая колыбель мерно раскачивалась в тишине.
— Ну что, беспокойный, спишь? — прошептал Кирилл и, поддавшись внезапному порыву, напел простенькую, навязчивую мелодию из какой-то дурацкой рекламы, которая засела в голове.
Ничего не произошло, на него не набросились демоны, не ударила молния. Пожав плечами, Кирилл развернулся и отправился заниматься проектом. Знакомая рутина потихоньку вытеснила из головы мысли о необычной люльке.
Следующей ночью Кирилла разбудил тихий, жалобный плач. Словно плакал младенец. Не совсем понятно было, откуда доносится звук — то ли снаружи дома, то ли... Плач был едва слышным, на грани восприятия. «Соседи, — уверенно сказал сам себе Кирилл. — Тут полно семей с детьми». Убедив себя в этом, он улёгся поудобней, натянул одеяло на голову и вскоре снова уснул.
Но кошмары не хотели оставить его в покое. Ночь за ночью ему снился один и тот же сон: он стоит в каморке, а в колыбели лежит что-то бледное, едва различимое. Оно не двигается, но Кирилл чувствует на себе его взгляд. Взгляд голодных, чёрных глаз. Он просыпался в холодном поту, с ощущением невыносимой тоски, но наваждение быстро проходило, и Кирилл убеждал себя, что всё это вызвано исключительно усталостью. Вот он закончит проект, сможет отдохнуть, и тогда всё придёт в норму.
В конце концов, днём дом был вполне обычным. Однако с наступлением сумерек всё менялось. По углам сгущались тени, половицы поскрипывали сами по себе, заставляя вздрагивать. А плач в его снах становился всё громче, требовательнее.
Однажды ночью сон изменился. И был он настолько реалистичным, что даже спящему Кириллу стало неимоверно, до неконтролируемой дрожи жутко. Он находился в той же комнате, но был там не один. За столом сидела прабабка Ульяна и так строго смотрела на него, что парень ощутил себя набедокурившим ребёнком. Потом взгляд старушки смягчился, и она поманила его пальцем:
— Иди сюда, Кирюша, присядь рядом.
Ноги сами понесли его к столу, несмотря на вялое сопротивление.
Когда Кирилл уселся, старушка вдруг крепко ухватила его за руку сухонькими ледяными пальцами, наклонилась к нему и зашептала:
— Послушай меня, мальчик, внимательно послушай. Беды уже не миновать, а вот смерти ещё можно избежать...
Закончив втолковывать инструкции, что надлежало сделать, прабабка хлопнула Кирилла по лбу, и он тут же проснулся.
Как в трансе, он вскочил, зажёг свет во всём доме и в панике начал искать тетрадь прабабки. Никак не получалось вспомнить, куда же он её положил... Наконец, тетрадка обнаружилась на самом видном месте — на столе, за которым в его сне и сидела старушка.
Нужная страница открылась словно сама. Заголовок на ней гласил: «О Подменыше, что в люльке спит».
«Лихо не буди, пустое не качай, — читал Кирилл дрожащими руками. — Коли качнул, да песню спел — разбудил Голодного. Он из люльки не выйдет, но тень свою пошлёт. Сначала будет плакать да звать, потом тепло твоё жизненное тянуть начнёт. Сон твой заберёт, потом и силы. А когда ослабнешь совсем, придёт на твоё место, а тебя в люльку положит, вечно спать».
В памяти всплыло, что велела ему сделать прабабка. Инструкции были пугающие, дикие. Кирилл, не доверяя своей памяти, хоть и казалось, что слова старушки вбились в голову намертво, решил всё записать.
«Надо его снова убаюкать. Дождись полуночи. Возьми соль, полынь сушёную да свой волос. Смешай в чашке глиняной. Встань у люльки, но не качай. И читай заговор трижды, не сбиваясь. Он будет кричать, пугать, морочить. Не слушай. Дочитаешь — брось смесь в люльку и беги из комнаты, не оглядываясь. Дверь запри».
Кирилл прочёл запись в ежедневнике раз, другой, а затем долго сидел, уставившись на строки. Бред какой-то. Но нечеловеческая, необъяснимая усталость, которую он чувствовал, была реальной. И леденящий ужас, который поселился в доме, был абсолютно реальным. Да и этот чёртов сон был настолько реалистичным...
Кирилл ждал ночи, как приговорённый. Он не мог работать, кусок не лез в горло. Всё, на что хватало сил — сидеть на диване, обхватив себя руками за плечи.
На закате, невероятным усилием, Кирилл заставил себя встать. Следуя указаниям, он достал из старого буфета глиняную миску, насыпал в неё соль. Выдернул в себя волос, бросил к соли. Немного замялся с полынью — в коридорчике висели пучки разных трав, которые Кирилл ещё не успел выбросить. И, как оказалось, хорошо, что не успел. Вспомнив, что полынь пахнет горечью, стал судорожно перебирать и нюхать травы. Нашёл. Бросил в миску.
За минуту до полуночи сработал будильник на смартфоне, заставив вздрогнуть. Кирилл, будто во сне, на непослушных ногах двинулся к каморке, толкнул дверь. Плача не было слышно, в комнате было до жути холодно, а колыбель медленно, сама по себе, раскачивалась.
— Кто здесь? — прошептал Кирилл, и его голос прозвучал жалко.
Из колыбели донеслось хихиканье. Тихое, детское, заставившее сердце замереть от ужаса.
Кирилл зажмурился и, заикаясь, забормотал слова заговора, которому научила его прабабка во сне.
— Дух беспокойный, дитя некрещёное, из тени пришедшее…
В комнате поднялся ветер. Захлопала дверь. Хихиканье сменилось яростным визгом, от которого закладывало уши. Кирилл продолжал говорить, слова путались на языке. В какой-то момент показалось, что в колыбели сидел бледный, худой ребенок с огромными чёрными глазами. Он тянул к Кириллу тонкие ручки и шептал его же голосом: «Помоги… мне холодно…»
Ноги подкашивались. Морок был почти непреодолим. Но Кирилл всё-таки договорил, выкрикнул последние слова, а затем швырнул миску вместе со всем содержимым в колыбель и, не помня себя от ужаса, бросился из комнаты. За спиной раздался оглушительный вой, полный боли и ненависти. Захлопнув дверь, Кирилл навалился на неё всем телом. Вой оборвался, и наступила абсолютная, мёртвая тишина.
Кирилл так и просидел под дверью до рассвета. Когда первые лучи солнца тронули окна, он добрался до дивана, и его сморил здоровый сон, без кошмаров, без шепотков из тьмы, без старушек. Проспал он так до следующего утра. Возможно, спал бы и дольше, отдыхай от пережитого кошмара, если бы соседи не обеспокоились и не стали барабанить в дверь.
Конечно, Кирилл не стал никому рассказывать о том, что с ним произошло. Просто сослался на усталость и лёгкое недомогание. Когда немного успокоенные объяснением соседи ушли, Кирилл, преодолевая невероятную брезгливость, завернул люльку в одеяло и сжёг её за домом.
Проект реставрации он завершать не стал. Продал наследство, как есть, — соседи с удовольствием купили старый дом, выгодно расширив свои владения. Конечно, немного поудивлялись тому, что Кирилл, с такой решимостью начавший перестройку, вдруг совершенно поменял планы, но он придумал сносное объяснение — мол, появилось очень выгодное дело, заниматься наследством некогда.
В деревню Кирилл больше никогда не возвращался. Единственное, что он оттуда забрал, — тетрадь в коленкоровом переплёте. Подспудно он чувствовал, что это связующая ниточка между ним и покойной Ульяной, и эту ниточку нельзя разрывать, ведь ему ещё может пригодиться совет старой ведуньи.
Потому что покой к нему так и не вернулся. Иногда, в полудреме, на грани сна и яви, он ясно чувствует, как его кровать начинает медленно, ритмично раскачиваться, словно кто-то невидимый убаюкивает его. И в голове сама собой начинает звучать та дурацкая мелодия из рекламы. Колыбельная, которую он спел однажды ночью. Колыбельная для того, кого никогда не следовало будить.