Я толкнула тяжёлую дверь плечом и сразу встала. С улицы тянуло автобусом, мокрой пылью, чужими разговорами. А здесь тишина.
Будто звук дошёл до дерева и дальше не пустили. Только сбоку что-то скрипнуло.
У стены лавка. Я села на самый край, пакет поставила к ногам, сумку на колени. В пакете батон, кефир, курица на суп.
Обычный вторник, ну что там такого. Мне 52.
Телефон в кармане куртки дёрнулся раз, потом ещё. Я достала его, нажала сбоку, чтобы погас, и зачем-то сунула в сумку, под кошелёк. Пальцы не сразу разжались.
Сижу, а в ушах всё равно это ж-ж, ж-ж. Будто он не в сумке, а у меня под кожей.
Пахло воском и сырой тряпкой. В углу швабра. Чья-то старушка стояла у иконы, губами шевелила, а звука нет.
И у меня в этот момент внутри как-то сжалось. Человек говорит, а не слышно. Никто не зовёт. Никто не дёргает.
Дома так не бывает.
Дома во вторник я только кружку на стол поставила, чайник уже свистит. Сын по телефону:
— Мам, ты дома? Я сейчас заеду, мне документы надо распечатать.
Я говорю:
— Подожди полчаса.
Он даже не дослушал:
— Да я быстро.
И уже в трубке ключи звенят, дверь подъезда, его шаги. Потом сидит на кухне, жуёт хлеб прямо над столом, крошки по клеёнке, и между делом:
— Ты же всё равно дома.
Как будто не фраза, а печать мне на лоб.
Я тогда ничего не сказала. Принтер загудел, чайник выкипел, курица так и осталась в раковине. Я только форточку прикрыла, потому что от улицы и так гудело в голове.
А потом понимаешь: даже на своей кухне тебе сесть некуда. Везде уже кто-то раньше тебя.
Сижу сейчас на этой лавке с пакетом из «Магнита» и думаю, до чего дошло. Не свечка мне была нужна. Не записка.
Мне нужно было место, где дверь закрывается и никто следом не орёт: «Ты куда?»
Я обычно сюда как все забегала. На Пасху давка, воск на пальцах, записка комком, быстро перекрестилась и в магазин.
А тут будний день, пол холодный, старушка кашлянула у окна, и я не тороплюсь. Даже противно от себя немного. Сижу как будто по делу.
А в голове одна дрянь: хоть бы ещё пять минут никто не тронул.
Когда молодая была, я без шума вообще не жила. В нашей первой однушке телевизор стоял на холодильнике, сверху салфетка с розами. Муж спал после смены, телевизор бубнил, ребёнок в кроватке орал, я картошку чистила над газетой.
И ничего. Даже лучше было, когда всё гремело. Значит, дом живой.
А сейчас от чужой ложки в чашке у меня между лопатками стягивает. Смешно, да. Тогда шум был как обои. А теперь каждый звук как палец в плечо.
Я посмотрела на дверь и подумала совсем дурное: а если не идти домой ещё час. Просто посидеть. Потом дойти до аптеки, потом обратно кружком.
Потом, может, зайти в какую-нибудь дешёвую столовую, взять чай в гранёном стакане. Лишь бы не открывать дверь сразу.
И тут же сама себе: ты чего. Суп. Стирка. Телефон выключен. Там уже, наверное, ищут.
Во вторник у подъезда ещё соседка меня перехватила. У неё всегда одно и то же лицо, будто она заранее извиняется, что говорит.
— Ой, ты не занята? Посмотри у меня в телефоне, куда квитанция делась.
А у меня в одной руке молоко, в другой связка ключей, пакет режет пальцы. Она про квитанцию, потом про давление, потом про внучку.
Я стою, ключ в кулаке в ладонь вдавился, и только одно в голове: не надо больше слов, пожалуйста. Не потому что она плохая. Просто некуда уже это складывать.
В церкви никто ко мне не лез. Прошла женщина в тёмном пальто, поставила две свечки и ушла. У двери опять скрипнуло.
Я достала телефон из сумки, посмотрела на чёрный экран и не включила. Вместо этого запихнула его в боковой карман на молнии. Глубже. Как дети прячут мелочь, чтобы не отобрали.
И до меня дошло, от чего мне так муторно. Не от страха. От стыда.
Я сижу в храме и берегу не молитву. Я берегу от всех свои двадцать минут. Как будто украла. Блин, свои же. А всё равно как будто украла.
Подошла к ящику со свечками. Мелочь пересыпала из ладони в ладонь. Продавщица даже не посмотрела на меня толком. Дала тонкую жёлтую свечку и сдачу — два рубля.
Я поставила её криво, поправила, чтобы не упала, и стояла рядом, пока воск не схватился у основания. Руки заняты, уже легче.
Потом снова села. Сумку прижала к животу. Батон в пакете сбоку помялся, угол торчал.
Я почему-то на этот батон смотрела дольше, чем на свечку. Потому что свечка чужая, правильная. А батон мой. И курица моя. И суп мой. И этот выключенный телефон тоже мой. Хоть на десять минут.
Я посидела ещё немного. Потом встала, поправила платок, хотя он всё время сползал и мешал. Телефон так и оставила выключенным. Не в кармане, на дне сумки, под кошельком и чеком из аптеки. Пусть полежит.
А у вас так бывает?