Доска в коридоре скрипела ровно на пятой секунде после шага. Нина знала это с детства – нужно было переступать через неё, прижимаясь к левой стене. Евгения Степановна так и ходила: правым плечом вперёд, немного боком, как будто кланялась кому-то невидимому. Нина научилась тому же. Теперь это движение стало таким привычным, что она делала его не думая – даже ночью, даже в темноте.
Именно поэтому стук её насторожил.
Из правой половины дома донеслось резкое: бах. Потом тишина. Потом знакомый скрип – только тупой, не плавный. Кто-то наступил на доску всем весом.
Нина постояла у своей двери, не зажигая света. Ноябрь. За окном темно в половине восьмого. Тамара, наверное, только приехала из Ярославля.
Она отошла от двери и поставила чайник.
***
Дом достался им в наследство по странной логике, которую Нина долго не могла принять. Не дом – половины дома. Левая – Нине, от бабушки Евгении. Правая – Тамаре Крюковой, от её бабушки Клавдии. Две старухи когда-то были сёстрами. Потом перестали.
Нотариус объяснял это спокойно, как объясняют очевидное. Нина сидела в неудобном стуле и слушала слова «долевая собственность», «право преимущественной покупки», «уведомление в письменной форме» – и думала о том, что Евгения Степановна никогда не называла Клавдию по имени. Только: «твоя двоюродная бабушка» или просто – молчание.
– Значит, без её согласия я не могу ничего сделать? – спросила тогда Тамара.
– Продать без согласия совладельца практически невозможно, – подтвердил нотариус.
Тамара посмотрела на Нину. Нина посмотрела на Тамару. Они виделись до этого, может быть, раза три – на каких-то семейных событиях, которые случаются, когда ещё живы люди, умеющие всех собирать вместе. Эти люди умерли. А они остались.
– Мне нужно продать, – сказала Тамара ровно. Без злости, как называют цифру в смете.
– Я знаю, – ответила Нина.
– Вы понимаете, что я имею в виду? Мне нужны деньги. Реальные деньги.
– Я понимаю.
– Тогда почему?
Нина не ответила тогда. Потому что настоящий ответ звучал глупо вслух: если я продам этот дом, Евгении Степановны больше не будет нигде. Нигде – ни в этих стенах, ни в этом запахе старого дерева и скипидара, ни в этой скрипящей половице, которую она так и не починила за сорок лет. И мне будет некуда приходить – не к кому, а куда.
Дочь в Москве. Муж – давно уже бывший. Библиотечный архив, где Нина работала двадцать два года, – там тоже была особая тишина, но чужая. Здесь – своя.
– Подумайте, – сказала она Тамаре. – Мы обе подумаем.
Тамара приехала в сентябре. Сначала – на несколько дней, оглядеться. Потом осталась: риелтор объяснил, что для оформления нужно физическое присутствие, документы, подписи, нотариальные действия. Она ездила на работу в Ярославль через день. Возвращалась поздно. Нина слышала, как хлопает входная дверь с правой стороны – у них были разные входы, так дом был устроен, – как скрипят половицы, как переставляется стул.
Стена между половинами была тонкой. Нина знала это. Нина старалась не знать этого.
Первые две недели они почти не разговаривали. Утром здоровались во дворе – «доброе утро», «доброе» – и расходились. Нина шла в библиотеку. Тамара уезжала на своей машине. Вечером всё повторялось в обратном порядке.
Нина уговаривала себя, что это нормально. Соседи бывают хуже.
Но это была не соседка. Это была женщина, которая хотела забрать у неё дом.
***
В октябре была ссора из-за сквозняка.
Нина не успела ничего сказать – просто вошла в общий коридор и почувствовала: холод. Тамара с правой стороны открыла окно, и сквозняк прошёл насквозь, хлопнул Нининой дверью. Нина стояла в пальто, только что с улицы, и злость поднялась быстро – быстрее, чем она успела её остановить.
– Здесь же сквозняк, – сказала она в сторону Тамариной двери.
Тамара открыла дверь. Она была в свитере, с кофе в руке, и смотрела спокойно – так смотрят люди, которые устали от всего, включая конфликты.
– Я проветриваю. Пять минут.
– Через коридор – к моей стороне. Я слышу.
– Слышите? – В голосе Тамары появилось что-то острое. – Вы слышите сквозняк. А я слышу, как вы в шесть утра двигаете картотечные ящики.
– Я не двигаю картотечные ящики в шесть утра.
– Ну что-то вы двигаете.
Они смотрели друг на друга. Нина чувствовала, как губы сжались – это случалось, когда она не хотела говорить лишнего. Нижняя губа у неё была тяжелее верхней – бабушка называла это «лицо с характером» – и сейчас это выражение, наверное, было особенно заметно.
– Мне нравится этот дом, – сказала Нина. – Я понимаю, что вам это непонятно.
– Мне понятно, – ответила Тамара. – Вы цепляетесь за дерево и воспоминания. Мне тоже есть что вспомнить. У меня тоже была бабушка.
– Тогда почему вы хотите продать?
– Потому что у меня есть долг. – Тамара произнесла это ровно, без интонации. – Восемьсот тысяч. Ипотека, которую оформил Виктор. На меня. Я развелась – долг остался. Суды – полтора года. Квартиру в Ярославле я потеряю через три месяца, если не выплачу.
Нина молчала.
– Дом – это не музей, – продолжила Тамара. Не злобно, почти устало. – Я не обязана всю жизнь жить рядом с человеком, которого едва знаю, только потому что наши бабушки не поделили имущество тридцать лет назад. И вы тоже ни в чём не виноваты. Просто так вышло.
– Просто так вышло, – повторила Нина.
Тамара закрыла окно. Ушла к себе.
Нина ещё несколько минут стояла в коридоре. Переступила через скрипящую доску. Зашла к себе.
Восемьсот тысяч. Она повторяла про себя эту цифру, как считают что-то важное.
Той ночью она слышала, как Тамара плачет за стеной. Негромко, как плачут, когда стараются не плакать. Нина лежала в темноте и думала: я её не знаю. Я не знаю, как она плачет обычно. Может, это тихий плач – обычный для неё. А может, нет.
Она не знала.
В другой жизни они могли бы знать это друг о друге. Если бы две старухи когда-то не поссорились из-за дома.
Наши бабушки не поделили имущество. Теперь мы.
Утром Нина вышла во двор за пять минут до того, как Тамара обычно уходила к машине. Поставила у её двери банку варенья – не с запиской, просто банку. Смородиновое, своё, из бабушкиного сада.
Тамара вышла, посмотрела на банку, потом на Нину.
– Это мне?
– Кому же ещё.
Тамара взяла банку. Ничего не сказала. Уехала.
Нина сама не понимала, зачем сделала это. Может, из-за цифры. Может, из-за плача.
***
Трубу прорвало в середине ноября, в половине двенадцатого ночи.
Нина спала. Потом не спала – потому что из-за стены донёсся грохот, потом голос Тамары что-то коротко и нецензурно произнёс, потом стук в стену: бах-бах-бах.
Нина встала. Набросила халат. Постучала ответно.
– Труба! – крикнула Тамара сквозь стену. – В ванной!
Нина вышла в коридор. Переступила через скрипящую доску. Постучала в дверь с правой стороны.
Тамара открыла сразу – мокрая, в домашних штанах, с полотенцем, которым уже, кажется, ничего нельзя было остановить.
– Кран, – сказала Нина. – Общий кран в подвале. Я знаю где.
Они спустились вдвоём. Нина показала вентиль. Тамара перекрыла. Вода остановилась.
Они стояли в подвале с телефонными фонариками, и Нина думала: я не была здесь лет десять. Тут всё как при Евгении Степановне. Вот её банки с заготовками. Вот верстак деда. Вот ведро с инструментами, которые она не выбросила.
– Спасибо, – сказала Тамара.
– Завтра вызовите сантехника. Я дам телефон – он местный, недорого.
– Хорошо. – Тамара помолчала. – Слушайте, мы простояли в подвале полчаса. Может, на «ты»?
Нина чуть помедлила. Потом кивнула.
– Можно.
Они поднялись. В коридоре Тамара остановилась у скрипящей доски – Нина видела, как та инстинктивно шагнула прямо на неё.
– Она всегда так скрипела? – спросила Тамара.
– Всегда. Бабушка так и не починила.
– Почему?
Нина подумала.
– Не знаю. Может, привыкла. Может, не хотела.
Тамара кивнула и ушла к себе.
Нина зашла к себе, поставила чайник. В витрине магазина напротив библиотеки она видела на днях жестяную коробку из-под монпансье – круглую, с розами. Точно такая была у Евгении Степановны. Нина не купила её тогда. Зачем – неясно. Просто постояла и вспомнила запах – карамельный и немного металлический, как бывает только у таких коробок.
Где эта коробка сейчас, интересно. Что в ней было.
Нина выпила чай и легла спать.
***
В конце ноября Тамара поскользнулась в коридоре.
Это случилось вечером – Нина как раз возвращалась из библиотеки. Услышала: топот, потом удар, потом тихое «ай». Вышла в коридор.
Тамара стояла на четвереньках у скрипящей доски. Не упала – успела схватиться. Но схватилась за что-то не то: доска под её ладонями сдвинулась.
Нина замерла.
Доска сдвинулась. Не скрипнула – сдвинулась. Как будто она вообще не была прибита.
– Ты в порядке? – спросила Нина.
– Да, – ответила Тамара, не вставая. Она смотрела на доску.
Они обе смотрели на доску.
Под ней – в небольшом углублении, которого Нина никогда не видела, – стояла жестяная коробка. Круглая. С розами.
Нина опустилась на колени рядом с Тамарой.
Некоторое время они просто смотрели.
– Это твоя бабушка? – спросила Тамара.
– Не знаю. Коробка – да, похожа. Но я не знала, что здесь есть углубление.
– Достать?
Нина протянула руку. Коробка была лёгкой. Металл немного проржавел по ободу – значит, стояла давно. Крышка открылась с усилием, с тихим чпоком.
Внутри были письма.
Сложенные листы в конвертах – некоторые без марок, просто с именами. Нина взяла верхний. На конверте – почерк, который она узнала бы из тысячи: резкий, с длинными хвостами букв. Евгении Степановны.
«Клавдии», – было написано на конверте.
Нина подняла взгляд на Тамару.
– Я вижу, – сказала Тамара тихо. – Клавдия – это моя бабушка.
Они прошли к Нине. Сели за стол – Нина поставила чай, хотя никто не просил. Просто нужно было что-то сделать руками.
Писем было семь. Даты – с двадцать второго года по апрель двадцать четвёртого. Последнее – за две недели до смерти Евгении.
Читали по очереди. Вслух.
Первое письмо – осторожное. Почти официальное. Евгения спрашивала, как здоровье. Писала о погоде. Писала: «Не знаю, дойдёт ли это до тебя. Не знаю, захочешь ли читать».
Второе – Клавдии. Менее осторожное. «Дошло. Читаю. Пишу ответ, хотя не понимаю зачем».
Нина держала письмо и думала: они переписывались. Они переписывались вот так – через почтальона, через бумагу, через тридцать лет молчания. И никто ничего не знал.
– Откуда они здесь? – спросила Тамара.
– Не знаю. Наверное, Евгения Степановна хранила оба – и свои черновики, и ответы Клавдии.
– Почему под половицей?
– Наверное, чтобы никто не нашёл. Пока она сама не решит.
Они читали дальше. В третьем письме Евгения написала: «Я помню, как мы делили материну посуду. Я тогда думала, что права. Я ошибалась». В четвёртом Клавдия ответила: «Мы обе тогда были дурами. Нам было по сорок лет, и мы вели себя как дети». В пятом – про детей, про внуков. Клавдия написала: «Тамара хорошая девочка. Жаль, что они с твоей Ниной не знакомы». Нина остановилась на этом предложении.
Жаль, что они с твоей Ниной не знакомы.
Клавдия знала её имя.
– Шестое, – сказала Тамара. Голос у неё стал чуть ниже, чем обычно.
Шестое было от Клавдии. Написано в сентябре двадцать третьего – незадолго до её смерти. «Женя, я устала. Что-то с сердцем. Врачи говорят – не страшно, но я не верю врачам. Хочу сказать тебе: я не держу зла. Прости меня за всё, чем я была неправа. Ты знаешь – за что».
Тамара дочитала и положила листок. Долго смотрела на стол.
– Она написала тебе об этом? – спросила Нина.
– Нет.
– И моя – нет. Только однажды сказала: «Мы были неправы обе». Я тогда не поняла.
– А теперь – седьмое.
Седьмое было от Евгении. Написано четырнадцатого апреля двадцать четвёртого.
Нина взяла листок. Её руки, привыкшие к картотечным ящикам и пыльным папкам, не дрожали – они просто держали бумагу крепче, чем нужно.
Она прочитала вслух:
– «Клава. Я слышала, что ты умерла в октябре. Прости меня. Я была неправа. Я хотела написать это лично, но опоздала. Пишу всё равно – может, слова долетают. Прости меня за дом. За посуду. За тридцать лет. Мне жаль, что мы так долго были дурами. Твоя сестра Женя».
Нина опустила листок.
В кухне было тихо. За окном – ноябрьская темнота, фонарь во дворе, его свет на стекле.
– Она не знала, что Клавдия уже умерла, – сказала Тамара. Не вопрос – просто вслух.
– Нет. Она написала уже после.
– И отправить не смогла.
– Нет. Положила сюда.
Тамара встала. Прошлась по кухне – от стола к окну, от окна к двери. Нина следила за ней взглядом.
– Значит, они всё-таки помирились, – сказала Тамара. – Почти.
– Почти.
– Шестое письмо – от Клавдии. Она написала «прости меня».
– Да.
– А седьмое – твоя бабушка отвечает. Уже после.
– Да.
Тамара остановилась.
– Значит, они успели. – Она произнесла это медленно, как проверяют расчёт. – Клавдия написала «прощаю». Евгения написала «прости». Успели.
– Успели, – согласилась Нина. – Клавдия – в сентябре. Евгения – в апреле. Они не виделись. Они не слышали голоса друг друга. Но они успели.
Тамара смотрела на коробку.
– А мы, – сказала она. – Мы с тобой – нет.
Нина не ответила. Потому что это было правдой, и правда была странной, острой и какой-то усталой.
Они сидели в доме, который их рассорил, за столом, который принадлежал кому-то другому, и читали письма двух женщин, которые тридцать лет не разговаривали. И которые успели.
– Восемьсот тысяч, – сказала Нина.
Тамара подняла взгляд.
– Ты до сих пор думаешь об этом?
– Я думаю о том, что у тебя три месяца.
– Было три месяца. Уже меньше.
Нина взяла свою чашку. Чай давно остыл.
– Сколько стоит половина дома?
– Риелтор говорил – миллион двести, может, миллион триста. При хорошем покупателе.
– А если продать целиком?
– Целиком – дороже. Миллиона два с половиной, наверное. Может, больше, дом большой.
– Значит, каждой половине – по миллиону двести пятьдесят.
Тамара медленно смотрела на неё.
– Ты к чему?
– Я не знаю, – честно ответила Нина. – Я просто думаю. Ты же понимаешь, что я не могу вот так – завтра – сказать «хорошо, продаём». Для меня это не просто деньги.
– Я понимаю.
– Но я слышу, что для тебя это не просто жадность.
– Нет. Не жадность.
Нина поставила чашку.
– Тогда давай думать. Не сегодня. Но давай думать.
Тамара помолчала. Развернула седьмое письмо снова – не читала, просто смотрела на почерк.
– Они не думали, – сказала она. – Тридцать лет они не думали. Просто молчали.
– Знаю.
– Это глупо.
– Знаю.
– Значит, мы с тобой глупее их?
Нина не ответила сразу. Подумала.
– Наверное, – сказала она.
Тамара собрала письма обратно в коробку. Аккуратно, по порядку. Закрыла крышку.
– Это твоё, – сказала она и поставила коробку перед Ниной.
– Это наше.
Тамара посмотрела на неё. Потом кивнула – коротко, как ставят подпись под документом. Встала. Взяла рюкзак у двери.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Она ушла к себе. Нина слышала, как хлопнула дверь с правой стороны. Как простучали шаги по коридору. Как со стороны Тамары задвинули стул.
Нина сидела за столом с коробкой.
За окном фонарь качался от ноябрьского ветра. Запах старого дерева и скипидара – тот самый, от которого сжималось горло. Евгения Степановна. Стул её. Стол её. Чашки – её. И этот дом, и эти стены, и скрипящая доска в коридоре, которую она так и не починила.
Нина встала. Поставила чайник. Нашла вторую чистую чашку.
Потом подошла к стене – общей стене между двумя половинами – и постучала один раз.
Тишина.
Потом со стороны Тамары – один стук в ответ.
Нина налила чай в обе чашки. Одну поставила на стол перед собой. Вторую – рядом.
Просто так. На случай.