оглавление канал, часть 1-я
Я ехала к конторе, злясь на себя. Ну вот зачем я задавала ей вопрос, заранее зная, что не получу правдивого ответа? Хотя тут как посмотреть. Её ложь — тоже ответ. И теперь я точно знала, что в пекарне в момент моего появления (если так можно было назвать тогдашнее моё полусознательное состояние) с Зинаидой был кто-то ещё. Тот, которому она сказала: «Передай привет матери». Интересно, какой такой матери? И если это был «глухонемой» Ефим, то выходит, что он не просто здесь чужак, а у него ещё и мать имеется, которой передают приветы. Я покачала головой. Ефим? Сомнительно, но… Никакой другой кандидатуры у меня не нарисовывалось, по крайней мере, пока. И если то, что я слышала перед тем, как окончательно вырубиться, не плод моей полубезумной фантазии, то они оба — и Зинаида, и её «гость» — прекрасно были осведомлены о причине моего состояния. А это значит, что…
Я опять нажала на педаль тормоза.
А это значит только одно: что все они — и Зинаида, и Ефим, и Прасковья — связаны одной ниточкой! Короче, одна шайка-лейка! В эту схемку только не вписывалась «мать», которой Ефим (а я уже была почти уверена, что в пекарне был именно он) должен был передать привет. Поломав над этим ещё немного голову и соединив в одну цепь все последние события, я получила нечто несуразное.
Получалось, что матерью Ефима могла быть только Прасковья! Потому как в деревне никого такого, точнее, такой, у кого был бы «глухонемой» сын, я не знала.
Вот это номер! А что? Я ведь (и не только я, кстати) почти ничего о знахарке не знала, кроме того, что у неё был внук Венька. Но вроде как бабы говорили, что Венька был сыном дочери Прасковьи, а вовсе не сына. И что дочь её звали Агафьей, и умерла она родами, а мальчонка до поры жил и учился в городе, в интернате.
В общем, каша в голове у меня была ещё та. Буркнув себе под нос: «На кой ляд мне сдались её родственники», — я поехала дальше, запретив себе думать о произошедшем. По крайней мере, до конца рабочего дня.
День выдался суматошный и какой-то бестолковый. В конторе Максим добросовестно обрабатывал документы по инвентаризации. Судя по тому, как продвигались его дела, до конца недели он — «потерянный боец». Впрочем, меня это вполне устраивало. По крайней мере, не будет путаться под ногами. Мой приезд в контору он воспринял как освобождение от бумажных мытарств.
Когда я пошла в свой кабинет, он увязался за мной и заныл:
— Василиса, а ты сейчас куда?
Я, удивлённо вскинув бровь, обернулась.
— А что? Ты уже всё закончил по инвентаризации?
В ответ он только тяжело вздохнул. Я криво усмехнулась:
— Ничего, ничего… Все через это проходим.
Максим не отставал, чуть ли не наступая мне на пятки.
— Так ты сейчас всё-таки куда?
Я, выдохнув, ответила, так как не видела в этом особого секрета:
— Я в бригаду. Хлеб им отвезу и кое-какие железки. Они в другую деляну переходят через два дня.
Парень от моей информации сразу возбудился. Словно маленький мальчик, он с энтузиазмом и блеском в глазах произнёс немного подхалимски:
— А давай я с тобой, а? Ты вон бледненькая какая-то, уставшая. А я и за рулём могу, если что.
С трудом сдерживая насмешку, я попробовала нахмуриться и произнесла начальственным тоном:
— Угу, со мной. А отчёты сдавать кто будет? Гаврилыча приспособим? Директор уже сегодня с утра по рации хрипел, премии лишить грозился за задержку. Так что давай, вперёд. Как говорят бывалые: раньше сядешь — раньше выйдешь.
Он надулся. Буркнул сердито:
— Это ты мне мстишь за то, что я вас с Зойкой из дедовского сада гонял, да?
Не выдержав, я прыснула. Максим расплылся в улыбке, уже предвкушая свою победу. Но я всегда придерживалась принципа: сказал — делай. Не можешь сделать — лучше не говори. Поэтому, посерьёзнев, проговорила:
— Нет, Максим. Месть — это не моё. А отчёты сдавать надо. Зарплата у нас небольшая, и лишение премии нанесёт ощутимый урон моему бюджету. Кстати, в твоём тоже. Так что передохни немного — и за дело. А по лесам ты ещё намотаешься, не волнуйся. Всё, иди работай. Мне ещё с мужиками переговорить надо, может, им ещё что нужно привезти.
На короткое мгновение мне показалось, что он меня сейчас… ударит. Так зло блеснули его глаза. И я вдруг услышала у себя в голове: «Сучка!»
Удивлённо уставилась на Максима и с недоумением, близким к возмущению, спросила:
— Ты что-то сказал?
Он несколько раз растерянно сморгнул, но быстро взял себя в руки. Взгляд его опять приобрёл бодрую готовность к производственным подвигам, а глаза выражали покорную печаль и готовность смириться с самодурством начальства. Замотав отрицательно головой, ответил с лёгкой ноткой недоумения:
— Нет, я ничего не говорил. — Потом тяжело вздохнул и пробурчал: — Надо так надо. Ладно, я пойду.
Я, всё ещё пребывая в лёгкой растерянности, кивнула ему, мол, ступай, голубь. Что это сейчас было, чёрт возьми? Словно я не начальник, который заставляет подчинённого делать свою работу, а лютый враг, которого он готов порвать на мелкие клочья! И то, что я услышала у себя в голове… Это явно были не мои собственные мысли. Я могла бы поклясться, что это сказал Максим. Ну не вслух, конечно. Просто подумал так. А я что теперь, могу «слышать» чужие мысли? Я помотала головой, словно пытаясь выгнать подобные размышления из собственной головы. Конечно, моё не совсем стабильное душевное состояние (это если мягко сказать) вполне могло дать такой эффект излишней чувствительности, но… Я досадливо поморщилась, решив, что не буду сейчас об этом думать. Других забот вполне было достаточно.
Направилась к рации и привычно начала вызывать:
— «Тайга» девять, «Тайга» девять, ответь «Тайге» три…
В общем, домой я вернулась, когда на улице уже было темно. Сказать, что я просто устала, — это значит ничего не сказать. Я просто валилась с ног. Зойка, судя по её виду, тоже сегодня упласталась. Стирка в деревне безо всяких там автоматов — испытание не для слабаков. Наверное, поэтому она не лезла ко мне ни с какими расспросами.
Быстренько сполоснувшись в ещё тёплой бане, мы разбрелись по комнатам. Я повалилась на кровать и сразу же уснула мёртвым сном.
Звуки яростной битвы, лязг железа и запах гари, мелькание в воздухе каких-то огненных символов, а поверх всего этого — длинный, протяжный волчий вой, словно звук боевой трубы, зовущий на бой.
Я проснулась с колошматящимся сердцем и влажной испариной на лбу. За окном ещё стояла непроглядная темень. Чувствовала я себя не то что не отдохнувшей, а даже ещё больше уставшей, будто сама только что, опустив меч, вышла из кровавой бойни.
Полежала немного, уставившись в потолок, пытаясь отделить сны от яви. И что, так теперь будет всегда? И не видать мне теперь покоя? Не об этом ли говорила мне Прасковья, когда сетовала, что цена за возрождение памяти будет высока? Ох, грехи мои тяжкие…
Я поднялась, зажгла керосинку, чтобы электрическим светом не разбудить Зойку, и пошлёпала на кухню. Ходики на стене показывали без пяти минут шесть. Мои сны…
Я зачерпнула ковшиком воды из ведра и жадно её выпила. Внутри моего сознания что-то происходило, похожее на рождение бабочки из куколки. Правда, это поэтическое сравнение никуда не годилось и было очень далеко от того, что я на самом деле ощущала. Мало того, что звучало оно как-то по-дурацки, так ещё и не до конца отражало то, что я сейчас ощущала. Но, почему-то, именно оно лезло сейчас мне в голову. Хотя, на самом деле, мне казалось, что открывается какая-то запретная дверь, в которую раньше мне хода не было. А за ней…
Думать, чем для меня будет чревато это самое «открывание», даже не хотелось.
Я осторожно присела на край лавки. Тоскливо подумала, что вернуть всё обратно уже не выйдет. Хотя… Теперь-то уж чего суетиться? Что будет, то будет. В конце концов, я сама этого хотела. Хотела раскрыть тайну прошлого своего Рода. Ну вот, получите — распишитесь, кушайте, не обляпайтесь.
Пришла мысль: а не сходить ли мне сейчас в кузницу и не просмотреть ли ещё раз эти пластины, возможно…
И тут я чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда тихонько скрипнула дверь из Зойкиной спальни. Резко обернулась.
Агроном выскользнул из образовавшейся щели, независимой походкой подошёл ко мне, уселся возле ног и требовательно мяукнул. Негромко, деликатненько так.
Я в сердцах шёпотом выругалась:
— Чтоб тебя!.. — И зашипела на кота: — Чего ты в Зойкиной комнате делал, бандит? У тебя вон… Целая печь в распоряжении.
Погладила кота между ушами — точнее, попыталась это сделать. Агроном нетерпеливо дёрнул головой, давая понять, что мои ласки сейчас неуместны.
Я хмыкнула:
— А… Не нравится? А в комнате-то чего делал? Или тоже границу охранял?
Кот фыркнул и направился ко входной двери, давая понять, что не намерен со мной беседы беседовать.
Я встала, открыла дверь в сени. Агроном выскользнул наружу. Нужды открывать входную дверь не было — у кота там имелся свой ход на улицу через дыру в полу.