оглавление канал, часть 1-я
Только я закрыла за усатым дверь, как позади меня послышалось ворчание:
— В такую рань, подлец, разбудил!
Я опять схватилась за сердце.
— Да что же это вы меня сегодня пугаете все!
Заспанная Зойка стояла босая, в ночнушке, и недовольно хмурилась. Потом, по моему примеру, направилась к ведру с водой. Напившись вдоволь, вытерла рукой рот и пожаловалась:
— Представляешь, всю ночь какие-то ужасы снились.
Я насторожилась. Со мной всё было понятно. Выпила Прасковьин отвар и получила то, что получила. А сестрица-то его не пила. Или…?
Настороженно спросила:
— А ты случайно моего сонного отвара не хлебнула на ночь глядя? Или, может, нечаянно с чаем спутала?
Зойка удивлённо посмотрела на меня своими зелёными глазищами:
— Я что, чокнутая — непонятно что в рот тащить? Это ты у нас экспериментатор, блин! — Потом, видимо проснувшись окончательно, с интересом спросила: — А что, твой отвар кошмары вызывает? Тогда на кой ляд ты его пьёшь?!
Я поморщилась. Нужно было выкручиваться, причём как можно правдивее. А то если Зойка что почует, то вцепится мёртвой хваткой, что твой бультерьер.
Проговорила как можно спокойнее, почти лекторским тоном:
— Да ничего он не вызывает! Просто каждая трава на каждый организм действует по-разному. Например: у одних вызывает сонливость, у других — напротив, возбуждение.
Зойка с подозрением покосилась на меня, но возражать не стала. Видимо, вовремя вспомнила, что недавно сама говорила: мол, в твоих травках ничего не понимаю.
Её заявление, что к отвару она не притрагивалась, несколько меня успокоило, но вопрос всё равно остался. Не слишком ли часто и дружно нам с ней стали сниться кошмары?
Я чуть прикрыла веки и посмотрела на сестру по-особому. Ничего необычного или тревожащего я не заметила. Обычные Зойкины цвета: бирюзово-синие с вкраплением коричневатых полос. И только по периферии — тлеющие бордовые всполохи уходящего ночного кошмара. Но это меня почему-то не особо успокоило.
Чтобы как-то отвлечься от своей головной боли (скорее даже не боли, а тяжести, которая давила виски), я занялась завтраком. Зойка бродила привидением по дому, бубня себе под нос:
— Ох, что-то не так… Вот прям чувствую, что со Славиком что-то случилось…
В конце концов я на неё рыкнула:
— Угомонись, болезная! Сколько уже можно изводить себя и меня заодно! Всё с твоим Славиком будет в порядке. Бабка Прасковья обещала…
Сестра посмотрела на меня тоскливым взглядом больной собаки и с тяжёлым вздохом проговорила:
— Сама-то в это веришь?
Я грозно нахмурилась:
— У тебя есть другие предложения? Поделись…
Зойка сникла. Села на лавку и закрыла ладонями лицо. Мне стало стыдно. Я подсела к ней и, приобняв за плечи, тихо проговорила:
— Зойка, вот увидишь, со Славкой всё будет хорошо… Я верю, что Прасковья поможет. Не знаю как, даже не спрашивай, но верю. И ты должна верить.
Зойка подняла на меня совершенно сухие глаза и так же тихо спросила:
— Хорошо… А дальше-то что, а, Васька? Что дальше-то? Всю оставшуюся жизнь сидеть и прятаться у тебя тут, в деревне?
Я, поморщившись (в висках продолжало долбить пульсирующей болью, словно туда забивали гвозди), сердито ответила:
— Только не начинай. Дальше будет дальше. Давай завтракать, а то я на работу опоздаю.
Сестра немного раздражённо буркнула:
— Как ты вообще можешь думать о работе, когда тут такое творится?!
Я ей в тон ответила:
— Нет… Сейчас сяду тут рядом и завою на пару с тобой. Кому легче станет?
Зойка в ответ только тяжело вздохнула.
— Ладно… Иди на свою работу, а я пока хоть бельё поглажу да в доме порядок наведу. А то от дум да от безделья повешусь скоро или вон, с Аргусом, выть начну.
Я ничего не ответила, только покачала своей многострадальной головой.
День прошёл в обычной рабочей суете и хлопотах. Я металась от пилорамы к бригаде, стараясь заглушить ноющую боль движением и заботами. Иногда мне это удавалось. Но временами я начинала слышать какие-то шепчущие голоса в голове, обрывки каких-то не то фраз, не то мыслей, и это не добавляло мне оптимизма.
Разговаривая с людьми, я старалась прислушиваться к тому, что творится у меня в черепушке, и к концу дня пришла к странному выводу: мне стало казаться, что я могу слышать мысли других людей, но только если они были очень злы или испытывали какие-нибудь бурные эмоции.
Я даже решилась на эксперимент, если это вообще можно было так назвать: довольно резко и нелицеприятно выразила своё недовольство одному из рабочих на пилораме, по халатности которого порвали пилу. Вообще-то подобные едкие выпады были мне не свойственны. В другое время я бы просто подошла и тихо неодобрительно пообещала: «Лишу премии», или что-нибудь в этом же роде. Моего тихого голоса мужики вполне обоснованно опасались, зная, что слова с делом у меня не расходятся.
А тут…
В общем, эксперимент.
И к моему «восторгу», он удался!
Когда я развернулась, чтобы уйти, то вслед услышала у себя в голове:
«Не баба — отрава, тудыть её!»
Я медленно развернулась и с крокодильей улыбочкой спросила:
— Ты что-то сказал?
Мужик, потупившись, хмуро буркнул:
— Ничего я не говорил. А чего тут скажешь?.. Коли виноват — отвечу, только, орать-то зачем…
Я почувствовала себя не очень ловко. Сделала шаг назад и проговорила уже вполне по-человечески:
— Ладно, Иваныч, прости. Проблем навалилось. В общем, извини, сорвалась. Но ты тоже хорош — вторая пила за неделю. Следи как следует за регулировочным винтом и креплениями. Договорились? Иначе премии лишишься не только ты, но и вся бригада. Думаю, если мужики об этом узнают, то будут к тебе не столь снисходительны, как я.
Не скажу, что расстались мы друзьями, но неприятный осадок в душе из-за собственного поведения у меня исчез. Счастья у меня, конечно, не прибавилось, но главное — я поняла, что в психушку мне ещё рановато и я действительно стала не только лучше видеть энергию других людей, но и «слышать» их яркие эмоции.
Последствия, о которых меня предупреждала Прасковья, начали наступать.
И я уже была готова… К чему?
Да ко всему, блин!
В чистом доме, с приготовленным ужином, печальная, будто Алёнушка у ручья, меня ждала Зойка. Настроение она имела по-прежнему унылое, граничащее с отчаянием. Я её хорошо понимала: выхода из этой ситуации она не видела. Да и я, кстати, тоже. Но только пока.
Вот это самое «пока» и давало ощутимую разницу между нами.
Впрочем, и это особенно меня не вдохновляло.
Ужинать сели в молчании. Если честно, то у меня кусок не лез в горло. Я была измотана своей головной болью, шепчущими голосами, недосыпом последних дней, а больше всего — собственными мыслями. Вот они-то и изводили меня сильнее всего.
Сестра тоже вяло ковыряла в своей тарелке, глядя невидящим взором куда-то перед собой. Чувствовалось, что и её мысли изводят, и, пожалуй, похлеще моего.
Наконец я решила с ней поговорить. Нет, разумеется, я не собиралась рассказывать ей всего, но мне хотелось её как-то приободрить.
Только я раскрыла рот, как на улице залаял Аргус.
В его «вауф-вауф» слышалась настороженность, но без особой остервенелости, словно он просто нас предупреждал: кто-то пришёл.
Мы глянули друг на друга с Зойкой. В её глазах я увидела отражение собственной настороженности.