Она была «Открытием года», снимала для глянца и носила кольцо от владельца журнала. Пока не поняла, что продаёт не только чужую красоту, но и собственную душу.
— Алис, ты что творишь?!
Руслан ворвался в студию так, будто его здесь не ждали. Хотя ждали — он же владелец. Всего. Включая, видимо, меня.
Я подняла глаза от монитора, где на экране светилась фотография Киры Олеговны Светловой — актрисы театра и кино, обладательницы двух «Ник», женщины, чья красота в пятьдесят лет была живой, настоящей, с морщинками у глаз и лёгкой полнотой в районе талии. Именно это я и снимала вчера четыре часа подряд. Свет. Достоинство. Жизнь.
— Что не так? — спросила я ровно, хотя внутри уже всё сжалось.
— Вот это! — Руслан ткнул пальцем в монитор. — Ты оставила ей живот! И эти... складки на шее! Алиса, это обложка! Ноябрьский номер! «Красота вне возраста», а не «Как я состарилась и смирилась»!
Я медленно откинулась на спинку кресла.
— Кира Олеговна выглядит потрясающе. Это и есть красота вне возраста.
— Красота — это когда ретушь, — отрезал Руслан. — У нас стандарты. Подписчики хотят картинку. Совершенство.
— Фейк, ты хотел сказать.
Он прищурился. Вот этот взгляд я знала — сейчас пойдёт про «мы с тобой команда», «я вложился в твоё имя», «ты забыла, кто сделал тебя звездой».
— Алиса, милая. Ты получила премию «Открытие года» благодаря работе в моём журнале. Не забывай.
Я не забывала. Год назад я была никем — выпускницей фотофака, снимавшей свадьбы за копейки. Руслан взял меня, дал студию, контракты. Красивую жизнь в соцсетях. Кольцо на палец.
И ошейник на шею, оказывается.
— Переделай к вечеру, — бросил он уже от двери. — Талию на два размера, носогубки убрать, шею разгладить. И подбородок чуть поострее, а то оплыла совсем.
Дверь хлопнула. Я смотрела на экран. Кира Олеговна смотрела на меня — мудро, спокойно, с лёгкой усмешкой. Вчера она сказала мне: «Доченька, снимай как есть. Мне врать поздно, да и не хочется».
Я выдохнула и потянулась к мышке.
А потом зазвонил телефон.
— Алиска, это Женя. Помнишь меня?
Женька Соколов. Конечно, помнила. Мы учились на одном курсе, он был тем самым «странным гением», который таскал всюду плёночный «Зенит», снимал бомжей у вокзала и орал на преподавателей, что «глянец — это проституция для глаз». Я посмеивалась тогда над ним. Наивный идеалист.
— Женя, привет. Что случилось?
— Мне нужна твоя помощь. Срочно.
Голос был каким-то лихорадочным, взвинченным.
— Слушаю.
— Я два года искал помещение. Нашёл! Заброшенный ДК имени Ленина на окраине. Хочу сделать там «Театр документальной фотографии» — выставочное пространство, лекторий, студию. Место, где можно снимать правду. Понимаешь?
— Угу, — я машинально кликнула по фотографии Киры Олеговны, открывая панель ретуши.
— Нашлись меценаты! Реальные! Готовы вложиться. Но только если у меня уже есть громкое имя в проекте. Я сказал, что ты — мой главный фотограф, моя звезда. Алис, приезжай завтра. Покажись им. Ну пожалуйста!
Я замерла.
— Женя, я не могу...
— Один раз. Час времени. Я погибаю, понимаешь? Это вся моя жизнь!
В трубке было столько отчаяния, что я, сама не понимая зачем, сказала:
— Хорошо. Давай адрес.
---
ДК имени Ленина выглядел как декорация к фильму про апокалипсис. Облупившаяся лепнина, выбитые стёкла, двери, расписанные матом. Женя стоял у входа — худой, взъерошенный, в старой джинсовке, с плёночной камерой на шее.
— Алиска! — он кинулся ко мне, как к спасательному кругу. — Спасибо, что приехала! Они уже внутри!
«Они» оказались двумя мужчинами в дорогих пуховиках. Один — с брезгливым лицом, второй — с мёртвыми глазами. Пахло не меценатством, а чем-то липким и фальшивым.
Женя тараторил, показывая планы, эскизы, размахивая руками:
— Здесь — главный зал, три сотни квадратов! Здесь — малая сцена для лекций! Мы будем показывать настоящую жизнь! Без прикрас! Социальную фотографию, документалистику!
Мужчины кивали. Я стояла в стороне, чувствуя себя статисткой.
Через полчаса они ушли. Женя сиял.
— Сказали, что согласны! Подпишем договор через неделю!
Я посмотрела на него — на эти горящие глаза, на руки, измазанные побелкой от стен, которые он, видимо, уже начал драить сам.
— Женя, а ты уверен, что они...
— Что? — он обернулся.
— Ничего, — я махнула рукой.
---
Следующие три дня были безумием.
Руслан каждый вечер проверял мою работу, стоя за спиной. Я фотошопила талии, стирала морщины, превращала живых людей в пластиковых кукол. Кира Олеговна на обложке ноябрьского номера выглядела на двадцать пять. Красиво. Но бездушно.
А потом Руслан зашёл в мой кабинет с папкой бумаг.
— Алис, нам нужно поговорить.
Я подняла глаза.
— Я решил реорганизовать журнал. Все камеры, техника, студийное оборудование — собственность компании. Ты работаешь по найму. Вот договор, подпиши.
— Что?
— Ты же не думала, что камеры за триста тысяч — это подарок? Всё куплено на баланс компании. Это корпоративная собственность.
Внутри что-то оборвалось.
— Руслан, мы с тобой вместе уже год. Ты же сделал мне предложение...
— И что? — он улыбнулся, но глаза остались холодными. — Личное — личным, бизнес — бизнесом. Не подпишешь — подам в суд. И выиграю, поверь.
Он положил договор на стол и вышел.
Я сидела, глядя на эти буквы, и впервые поняла: я — не фотограф. Я — приложение к чужой империи.
Через два дня Руслан и правда подал в суд. Ещё через неделю судья постановил: камеры — собственность компании. Моя студия опустела за один вечер. Вынесли всё — вспышки, штативы, даже мой любимый Nikon, с которым я объездила полстраны.
Я стояла посреди пустого помещения, и слёзы наконец прорвались.
А потом пришла эсэмэска от Жени: «Приезжай. Срочно».
ДК выглядел ещё более заброшенным. Женя сидел на ступеньках, обхватив голову руками.
— Они кинули меня, — сказал он глухо. — Меценаты. Оказалось, им нужен был проект на бумаге. Для отмывания денег. Фейк. Они даже не собирались ничего открывать.
Я опустилась рядом.
— Женя...
— Я взял кредит на ремонт. Сто тысяч. Думал, они вернут. Теперь мне нечем платить.
Мы сидели молча. Два идиота у разбитого корыта.
— А у тебя что? — спросил он.
Я рассказала. Про Руслана, про суд, про камеры.
Женя усмехнулся криво:
— Вот и встретились два босяка.
Он полез в сумку, достал старый потёртый «Зенит».
— Держи. Это мой дедовский. Плёнка ещё жива, если руки помнят.
Я взяла камеру. Тяжёлая, холодная, настоящая.
— Зачем?
— Чтобы снимала. По-настоящему.
Неделю мы молча приходили в ДК и просто сидели. Он — с плёнкой. Я — с «Зенитом». Женя снимал стены, свет в разбитых окнах, голубей на чердаке. Я пыталась вспомнить, как это — снимать без автофокуса, без дисплея, вслепую.
А однажды он сказал:
— Давай я сниму тебя.
— Зачем?
— Просто давай.
Он снимал меня на фоне облупленной стены с лепниной. Я стояла, нелепая, в своём дорогом пальто среди руин. Потом я сняла его — сидящего на сцене, с камерой в руках, с этим безумным огнём в глазах.
— Ещё, — сказал он.
Мы снимали друг друга весь день. В красном свете заката, пробивающемся сквозь дыры в крыше. Среди пыли, хлама, обломков чужих жизней.
Женя проявил плёнки у себя дома. Принёс отпечатки.
Я смотрела на эти фотографии — и не узнавала себя. Вот я — без фотошопа, без масок, просто живая. Вот он — с этой дурацкой верой в правду.
— Красиво, — прошептала я.
— Это мы, — сказал он. — Двое в городе.
Идея пришла сама собой.
— А давай устроим выставку? — предложила я. — Прямо здесь.
— У нас нет денег на аренду, рекламу...
— А нам и не надо. Выложим фотографии в сеть. Анонсируем бесплатный вход. Люди придут просто посмотреть на руины и на нас, двух сумасшедших.
Женя засмеялся — впервые за неделю.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Мы работали три дня. Развесили фотографии на стенах прямо на скотч и верёвки. Я выложила анонс в своей соцсети — у меня всё ещё было двести тысяч подписчиков. Женя — в свои паблики документалистов.
«Двое в городе. Выставка о том, что остаётся, когда всё рушится. ДК имени Ленина, вход свободный».
Пришло человек сто. Студенты, фотографы, просто любопытные. Они ходили по заброшенному зданию, смотрели на наши снимки, шептались. Кто-то фотографировал на телефон и выкладывал в сторис.
А потом появился он.
Мужчина лет шестидесяти, в твидовом пиджаке, с тростью. Обошёл всю выставку молча. Остановился перед фотографией, где я сняла Женю в луче света — он смотрел в объектив так, будто исповедовался.
— Это вы снимали? — спросил мужчина.
— Да, — ответила я.
— Вдвоём?
— Вдвоём.
Он протянул визитку:
— Марк Соломонович Фридман. У меня галерея в центре. Я хочу купить эту серию. И предложить вам персональную выставку.
Я молчала, не веря.
— Это... серьёзно?
— Абсолютно. Давно не видел ничего настолько живого.
Руслан объявился на следующий день.
Позвонил, голос медовый:
— Алис, я видел. Ты молодец. Слушай, давай я верну тебе камеры, и мы сделаем совместный проект? Журнал мой плюс твоя выставка. Пиар бомбезный!
Я стояла в ДК, где Женя возился с плёнками. Посмотрела на него. Он поднял глаза, и я увидела в них вопрос.
— Руслан, — сказала я в трубку очень спокойно. — Иди лесом.
И положила трубку.
Женя усмехнулся:
— Вот это по-нашему.
Вечером мы остались вдвоём. Женя принёс проявочные ванночки, красную лампу. Учил меня проявлять плёнку в темноте — как в старые времена, как его научил дед.
Красный свет заливал его лицо. Руки осторожно двигались в растворе. Магия. Алхимия. Настоящее.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я всю жизнь мечтал найти кого-то, кто поймёт. Что фотография — это не картинка. Это честность.
Я посмотрела на него.
— Нашёл?
— Вроде да.
Он наклонился. Я не отстранилась.
Мы целовались под красной лампой, пока в ванночке проявлялись наши лица — несовершенные, живые, настоящие.
Как оказалось, правду не нужно фотошопить. Она и так прекрасна.
Рекомендуем почитать :