Как менялся женский идеал за 5 тысяч лет...
Женская красота: от богини до бунтарки.
Вы идёте по залу музея. Слева, древнеегипетская царица с лебединой шеей. Справа, дама в платье с турнюром, которая смотрит на вас с полотна конца XIX века. Между ними пять тысяч лет, дюжина войн, три эпидемии чумы, изобретение книгопечатания и первый помадный след на воротнике мужской рубашки... А ещё, сотни художников, которые всякий раз заново решали один вопрос: какая она, идеальная женщина?
Дарья Оскин, искусствовед, выпускница европейских школ и бывший сотрудник Лувра, взяла этот вопрос и разложила на столетия.
В своей книге «Образ женщины в искусстве. Как менялся идеал красоты от Нефертити до Марлен Дитрих» она не только перечисляет даты и названия картин. Она показывает, как женское тело, лицо, походка, взгляд становились зеркалом времени.
Когда богиня была тощей, а потом вдруг пышной.
Начну с Древнего Египта. Там красота была делом государственным. Женщина должна была походить на стебель папируса, высокая,стройная, с узкими плечами и длинной шеей. Нефертити, не просто царица. Это манифест:
вот как выглядит существо, приближённое к богам. Тонкая талия, чёткая линия скул, губы, которые вот-вот улыбнутся. Ни грамма жира там, где мог бы быть соблазн назвать женщину «земной».
Египтянки красили веки зелёной малахитовой пастой, подводили брови, носили парики и накладные бороды (да, это отдельная история). Но главное, их идеал был подтянут до звона. Слабость? Нет, только сила и равновесие.
Потом пришли греки. И сказали:
«А давайте добавим округлости».
Венера Милосская, Афродита Книдская, у них есть бёдра, мягкий живот, небольшая полнота, которая не прячется, а выставляется напоказ.
Греки обожали золотое сечение, соразмерность, но при этом не боялись плоти. Их богини могли родить, покормить грудью, а потом пойти и выиграть войну. Идеал стал теплее.
Дальше Рим. Римляне были прагматичны. Если греки рисовали идею, то римляне портрет. Морщины, второй подбородок, строгий взгляд матроны? Пожалуйста, это же честно. Женщина должна была быть добродетельной, плодовитой и скромной.
Но одновременно римские модницы выдували волосы в башни высотой с метр, накладывали свинцовые белила на лицо (и травились ими с огромным удовольствием) и носили такие туники, которые едва держались на одном плече.
Идеал раздваивался: на публике строгая хранительница очага, в спальне героиня анекдотов, которые мы теперь назвали бы фривольными.
Средневековье: когда красоту прятали под платком.
А потом наступила эпоха, которая не очень жаловала женщин. Средневековые художники писали Мадонн и у них были огромные глаза, бледная кожа, крошечные губы и полное отсутствие намёка на грудь. Тело греховно, его надо прикрыть. Длинные платья до пят, волосы убраны под чепец, никаких декольте. Идеал стал аскетичным, почти бесплотным.
Но в поэзии трубадуров вдруг расцвела куртуазная любовь, там женщину обожествляли, ставили на пьедестал, вздыхали о её золотистых локонах и гибком стане. Только вот на картинах всё равно рисовали плоские фигуры с нимбами. Парадокс? Скорее разделение труда: поэты отвечали за мечту, художники — за спасение души.
Ренессанс всё перевернул. Боттичелли написал «Рождение Венеры» и мир увидел женщину, которая не стыдится своей наготы.
Она прикрывает грудь и лоно, но делает это неспешно, с достоинством. У неё длинные золотые волосы, развевающиеся на ветру, бледная кожа с розовым отливом, чуть скошенные глаза — взгляд, который говорит:
«Я знаю, что вы подумали, но я на три головы выше ваших мыслей».
Ренессанс вернул телу объём. Тициан, Джорджоне, Рафаэль... У их женщин есть живот, бедра, полнота, которую сейчас назвали бы «аппетитной». Идеал снова стал земным, чувственным, почти ощутимым пальцами.
А потом пришёл XVII век с его пышными юбками, кружевными воротниками и лицами, похожими на фарфоровые маски.
Рубенс, уже отдельная вселенная. Его женщины не просто полные, они огромные, могучие, с ямочками на коленях и складками на талии, которые хочется потрогать. «Рубенсовская» фигура стала нарицательной.
Но в той же Голландии Вермеер писал совсем других женщин: сосредоточенных, тихих, с опущенными глазами, которые разливают молоко или читают письмо у окна. Их красота в покое, в том, как падает свет на лоб, как сложены руки.
Как художники перестали идеализировать и начали замечать.
Самое интересное начинается в XIX веке. Импрессионисты идут в кафе, на бульвары, в танцевальные залы.
Ренуар пишет «Купальщиц» и там нет богинь. Обычные девушки с круглыми задницами, мягкими животами, мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Они смеются, брызгаются водой, вытираются полотенцем.
Моне рисует свою жену Камиллу с зонтиком на холме. Ветер треплет платье, лицо в тени, и это красиво не потому, что она похожа на античную статую, а потому что она живая.
К этому моменту идеал перестал быть единым. Он рассыпался на тысячи осколков. Кому-то нравились бледные нимфы прерафаэлитов с распущенными рыжими волосами и трагическим взглядом. Кому-то — светские львицы на полотнах Сарджента, с корсетами,превращающими талию в осиную, и с жемчугами, которые дороже, чем дом среднего банкира.
А в конце века появился Тулуз-Лотрек и его девушки из кабаре. Востроносые, с кругами под глазами, со скулами, которые могут порезать стакан. Он не приукрашивал. Он смотрел и писал. И это было откровением.
XX век. Автор доводит нас до образа Марлен Дитрих. Это уже взрыв. Женщины отрезали косы, надели брюки, закурили в общественных местах. Марлен в смокинге, с цилиндром и с прямой челкой — это вызов, насмешка и обольщение одновременно.
Идеал стал угловатым, хрупким с виду, но стальным внутри. Художники уже не искали «правильную фигуру». Они искали характер, историю, жест...
Иллюстрации как отдельный разговор.
У книги Дарьи Оскин есть важная особенность: много иллюстраций. И это не просто картинки для красоты. Когда вы смотрите на одну и ту же тему: женское тело в разных веках, ваш глаз сам начинает замечать детали.
- Вот у Нефертити бровь, подведённая чёрной краской, а вот у девушки с фрески из Помпей совсем другой разрез глаз.
- Вот у Боттичелли Венера стоит на раковине, прикрываясь прядью, а вот у Мане «Олимпия» смотрит на вас так, будто вы зашли без стука.
Каждая фотоиллюстрация — как бы пауза. Вы останавливаетесь, сравниваете, спорите с автором или соглашаетесь. Оскин не навязывает вкус. Она показывает факты: вот так писали в Египте, вот так в Греции, а вот так во Флоренции... Решать, что красивее, будете вы сами.
Почему эта книга не учебник?
Я люблю её за одно. Она не говорит:
«Сейчас обсудим иконографические признаки мадонны кватроченто».
Нет. Она говорит:
«Представьте, что вы идёте по залу и вдруг замечаете, что через сто лет талия стала ниже на два сантиметра, а губы полнее».
Это искусствоведение без зауми. Но при этом с полным уважением к фактам.
Автор работала в Лувре, училась в нескольких европейских странах, она могла бы грузить терминами. Но вместо этого она выбирает живой рассказ. С примерами. С интонацией человека, который сам влюблён в каждую картину, о которой пишет.
Хочется поехать в Пушкинский или в Эрмитаж, сесть на скамейку перед какой-нибудь «Дамой в голубом» и просто смотреть.
А потом достать телефон, забить в поиске «Боттичелли Венера детали» и разглядывать, как течёт волос, как выгнута ступня, как сложены руки. Потому что после книги Оскин вы начинаете видеть разницу. Не просто «нравится — не нравится», а вот этот изгиб шеи родом из XIV века, а этот взгляд через плечо появился только в барокко.
Нефертити и Марлен смотрят друг на друга.
В финале книги автор сводит две точки маршрута: древнеегипетскую царицу и голливудскую диву. Что у них общего?
Если отбросить тысячи лет, разницу в одежде, в косметике, в причёсках, останется одно. Обе знали себе цену. Обе управляли своим образом.
Нефертити заказывала скульпторам именно такой разрез глаз. Марлен сама решала, в каком костюме выйти на сцену.
Идеалы менялись, но навык женщины быть автором собственной красоты, нет. Художники лишь улавливали этот сигнал, переносили на холст, а мы спустя века разглядываем и думаем: а что бы Нефертити сказала, увидев Дитрих?
Возможно, улыбнулась бы. Достала зеркало из полированного металла, посмотрела на свою стрижку под парик, потом на чёлку Марлен. И кивнула: да, сестра, путь долгий, но мы дошли.
Книга Дарьи Оскин — как раз такой разговор. Без назидания, без заученности. Просто протяни руку к полке, где стоит том с иллюстрациями, открываешь на любой странице, и начинается путешествие... Куда? К Лоренцо Медичи, или в парижское кафе 1880-х, а может на съёмки «Голубого ангела»?
P.S. И обратно к себе в кресло, с мыслью, что красота не имеет формулы. У неё есть только история. И эту историю написали за нас.
#как_принять_себя #история_красоты #женщины_в_искусстве #культура_тела #идеала_не_существует #почему_я_себе_не_нравлюсь