Печкин понимал это с первого дня. Он работал один, без оперативной группы, без помощников, без официального запроса в геофизические управления. Он ходил по архивам Якутского, Магаданского и Северо-Восточного управлений под легендой «Уточнение биографических данных пропавших для расчета пенсии семьям». Он переписал все 11 дел от руки в свой собственный блокнот. Он составил список всех вещей, которые были при пропавших на момент исчезновения. Список был длинный – 276 предметов. Каждый с инвентарным номером, с описанием, с серийным номером, где это было возможно. В этом списке на странице 17 под номером 134 был приписан радиометр СРП-68 модель 01, серийный номер 17324, выданный геофизику Сверидову Геннадию Ильичу 14 июля 1974 года под расписку.
Радиометр был дорогостоящий прибор стратегического назначения с пломбой первого отдела. Каждый такой прибор по линии Министерства геологии состоял на персональном учете с обязательной квартальной проверкой пломбы. После пропажи Сверидова прибор был списан как утраченный при служебном задании. Акт списания подписан в 1975. Печкин обвел этот номер красным карандашом. Он понимал, что если найти этот радиометр у живого человека, это уже не косвенная улика. Это вещественное доказательство по статье 103, прямой связи. И Печкин начал думать, как искать радиометр, не показывая Никандрову, что его ищут.
До прихода Печкина к Никандрову оставалось 14 месяцев. В мае 1978 года Никандров принял еще одну партию. Двое геофизиков, идущие в Верховье. Вернулись оба. Живые. В июле к нему вышел одиночный маршрутник из Магаданского управления – Колодников Юрий Васильевич, 1934 года, физик-геолог. Женатый. Двое детей. Направлялся на три дня к реперам. Никандров спросил его про семью. Колодников был уставший, разговорчивый, обрадованный встрече, рассказал про жену-учительницу из Магадана, про дочь, поступающую в этом году в магаданский педагогический. Никандров слушал и кивал. Колодникова он не тронул. Колодников ушел живой.
Через две недели, 8 августа, к нему пришел одиночка из якутского управления – Грачев Анатолий Петрович, 44-го года, геофизик, разведенный, бездетный, без родителей. Грачев пришел вечером, сильно простуженный, с разбитой коленкой, с порванным сапогом. Он сел на нижние нары слева от двери, выпил две кружки чая и сказал, что в Якутске его никто не ждет, что после развода он живет в общежитии, что в этом сезоне в управлении никого не интересует, выйдет он или нет. Грачев уснул под утро. Никандров встал к печи, взял топор и убил его одним ударом в темя. Это был одиннадцатый.
Никандров делал все как обычно. Парусина, ножовка, мешки, обрыв на Алдане. Он не заметил одной мелочи. У Грачева на запястье левой руки были часы «Полет-будильник» с никелированным корпусом и синим циферблатом. Часы Никандров снял, протер, положил в сундук. Что он не заметил? То, что у Грачева на тыльной стороне крышки часов была выцарапана его собственная фамилия и две буквы – Г.А. Грачев иногда оставлял часы в общежитии и выцарапал инициалы, чтобы не путать с такими же часами соседа. Никандров часы поверхностно осмотрел, ничего на тыльной стороне не разглядел и убрал в сундук вместе с остальными двенадцатью наручными.
В конце августа того же 78-го Никандров впервые в своей жизни почувствовал, что что-то не так. Это было утро 23 августа. Он вышел к Алдану ополоснуть котел и увидел на правом берегу, прямо напротив зимовья, тонкий дым костра. Дым стоял ровный, не походный и не охотничий. Он стоял так, как стоит дым от долго поддерживаемого огня. Никандров сел на корточки, прищурился. Увидел на правом берегу маленькую фигурку в черной парке и собаку. Это был Атласов. Атласов в тот раз остался на правом берегу не на сутки, как обычно, а на пять дней. Он не делал вид, что ловит рыбу. Он сидел и смотрел в бинокль на зимовье. Никандров видел его. Атласов видел Никандрова. Они так смотрели друг на друга через 300 метров холодной воды пять дней. На шестой день Атласов свернул лагерь и ушел вниз по течению.
Никандров понял, что эвенк его пасет. До этого момента он считал, что «Атласов» просто проходит мимо. Теперь стало ясно, что эвенк сидит и считает, что эвенк давно знает. И что эвенк ждет? Чего именно ждет, Никандров понять не мог. Но пятидневная стоянка была сообщением, и сообщение было простое: «Я вижу тебя».
Зиму 78–79 Никандров провел тяжело. Он почти перестал спать. По ночам ему стало казаться, что в избушке кто-то ходит. Утром он проверял замки, осматривал снег вокруг, следов не было. Но ощущение чужого присутствия не уходило. В январе на дворе он впервые за девять лет достал из сундука все вещи и пересчитал. 276 предметов, как он всегда помнил. Он разложил их на нарах рядами. Часы по одному ряду, ножи по второму, фонарики по третьему, компасы по четвертому. Дневники и записные книжки он выложил отдельно, на стол у окна, и впервые перечитал их все подряд, по порядку дат. Через два часа он отложил последний дневник – «Свиридовский» – и сел смотреть в стену.
Он понял одну вещь, которая до этого момента в его голове не складывалась. В трех разных дневниках, написанных в разные годы разными людьми, повторялась одна и та же фраза. «Эвенк предупредил». Эвенк предупреждал каждого, кто шел к нему. Каждого. И у каждого, кто потом ночевал в избушке, эта запись оставалась в полевом дневнике. Десять дневников. До Сверидова и после. Десять предупреждений. Только Сверидов написал прямо, остальные намекали. Если хоть один из этих дневников попадет в правильные руки, связь восстановится мгновенно.
Никандров принял решение. Он сжег все дневники и записные книжки. Все двадцать одну штуку. Сжег ночью, в печи, отдельными страницами, чтобы дым не пах бумагой слишком долго. Дневник Свиридова он сжег последним. Когда последняя страница сгорела, Никандров остался один с пустым сундуком, в котором лежали только часы, ножи, фонарики и значки. Он сидел до утра. К утру он понял еще одну вещь. Сжечь дневники надо было давно. Но дневники – это была только часть. Самой главной уликой был он сам. И эвенк.
Никандров решил: весной, как только вскроется Алдан, он пойдет на правый берег и решит вопрос с Атласовым. Это было первое решение в его жизни, которое он принимал не для выбора жертвы, а для собственного спасения. Решение он принял в феврале. До вскрытия Алдана оставалось три месяца.
В тот же февраль 1979 года Печкин закончил свою работу в архивах. У него было все, что можно было собрать без выезда на место. Он составил полный портрет Никандрова: биография, армейское дело, служебные характеристики, копии договоров с геофизическим управлением, акты приема-сдачи зимовья за все 9 лет, все журналы учета в копиях. Он составил полный список 276 предметов, которые были при пропавших. Он подготовил план обыска. Сложность была в том, что обыск нельзя было провести в обычном порядке. Никандров жил в 74 километрах от ближайшего жилья, в местности, куда можно было попасть только вертолетом или плотом по реке. Любое появление людей в форме у его зимовья означало бы для Никандрова сигнал и побег.
Печкин предложил план. Дождаться весеннего санрейса, который традиционно прилетает к зимовью в середине мая, и под видом санрейса привезти оперативную группу. Вертолет, экипаж, врач, двое сотрудников снабжения. Обычная картина. Среди них – двое сотрудников прокуратуры в гражданской одежде под видом инженеров управления. Прокурор Сафронов план утвердил. Дату назначили на 20 мая 79-го года.
В апреле, когда снег только начал садиться, Печкин сделал еще одно. Он отыскал Атласова. Это было непросто. Атласов жил отшельником в Чагде, в избе своих родителей, без телефона и без почтового адреса. Печкин выехал к нему в марте по последнему санному пути, на собачьей упряжке, в сопровождении эвенкийского участкового. Доехали за четыре дня. Атласов встретил их без удивления. Он будто ждал. Печкин сел с ним за низкий деревянный стол, поставил между ними бутылку «Столичной», открыл блокнот и сказал:
– Платон Николаевич, я знаю, что вы знаете. Расскажите по-своему, без протокола, что вы видели.
Атласов рассказывал шесть часов. Печкин писал. К вечеру у Печкина в блокноте было 9 имен, 9 дат, 9 подробных описаний. И туесок с эвенкийской записью был показан и потом возвращен Атласову с распиской. Печкин уехал с одним вопросом, который мучил его потом до самого ареста. Почему Атласов не пошел в милицию? Ответ Атласова он запомнил дословно:
– Не мое дело учить вашу власть. Если она моих не уберегла, пускай ваших считает.
В Якутск Печкин вернулся 5 апреля. До санрейса оставалось 44 дня. В эти 44 дня Никандров готовился к лету по-своему. Он чистил карабин ТОЗ-8, перебирал запасы пороха, латал унты, заготавливал дрова. Он уже принял решение про эвенка. Он не знал, что про него самого тоже принято решение. И не знал, что весенняя высокая вода в этом году сильнее обычного. В апреле в верховье Алдана выпало рекордное количество снега, и вскрытие шло мощно, с ледоходом, с водой, поднявшейся на 3,5 метра выше нормы. Этот ледоход и эта вода размоют тот самый обрыв, в который Никандров за 9 лет сбросил 11 тел. Размоют и обнажат. И обнажат раньше, чем прилетит вертолет с Печкиным.
Так получилось, что Алдан в 1979 году опередил прокуратуру. 22 мая около 11 утра геолог сейсморазведочной партии номер 18 Виктор Анатольевич Корзун, которого мы видели в самом начале этой истории, нагнулся к воде и увидел в обнаженном срезе обрыва человеческую кость. С этого момента события пошли быстро. И теперь все нити, которые 9 лет шли по разным управлениям, разным архивам, разным людям, начали сходиться в одну точку. В зимовье номер 4 на левом берегу Алдана. Партия Корзуна имела рацию.
В 14:00 того же 22 мая старший радист партии передал в Якутск экстренную радиограмму с координатами находки. В 15:30 радиограмма легла на стол прокурора Сафронова. В 16:00 Сафронов вызвал Печкина. В 16:30 Печкин стоял в кабинете у генерал-майора авиации Якутского управления гражданской авиации и просил поднять вертолет срочно, ночным рейсом, с группой захвата. Вертолет подняли в 6 утра 23 мая. На борту было 11 человек: пилот, штурман, бортмеханик, врач, четверо оперативных сотрудников прокуратуры, два бойца внутренних войск и сам Печкин. Лететь до зимовья 2 часа 40 минут с одной дозаправкой в Алдане.
Никандров увидел вертолет в 8:40 утра. Это был не его вертолет. Это был военный Ми-8, не белый санрейсный, а зеленый с красной звездой. Никандров сидел на пороге зимовья и пил утренний чай, когда увидел в небе над поворотом Алдана зеленую точку. Точка шла прямо на него, низко, без маневра, без облета местности, так, как идут только на четко известную точку. Никандров поставил кружку на ступеньку, встал, медленно зашел в избушку. У него было примерно две минуты до того, как вертолет сядет.
За эти две минуты он сделал несколько движений. Он открыл дверь подпола, спустился, открыл сундук, достал оттуда дневник Свиридова. Он не знал, что сжег его в феврале. У него в голове сместились два разных жеста. Он шарил по дну сундука и не находил. Он стоял на коленях в подполе и не понимал, куда делся дневник. Потом он вспомнил. Он сел на земляной пол подпола и просидел так, пока вертолет не сел.
Когда Печкин вошел в избушку, Никандров сидел на табуретке у печи и смотрел в окно. Он не вставал, не сопротивлялся, не пытался достать карабин. Карабин стоял в углу, заряженный. Никандров не повернулся к нему даже взглядом. Он только посмотрел на Печкина, на его серое лицо, на «Беломор» в руке, на удостоверение прокуратуры в раскрытом виде и сказал одно слово:
– Долго.
Печкин сел напротив, на нижние нары слева от двери, и положил перед Никандровым на стол лист бумаги. На листе была карта-схема Алданского нагорья, та самая, с одиннадцатью красными точками и одной синей. Никандров посмотрел на карту, посмотрел на Печкина и кивнул. Это был его ответ.
Обыск длился двое суток. В подполе нашли сундук. В сундуке – 276 предметов по полному списку Печкина. Все часы, все ножи, все компасы, все фонарики, все значки. Радиометр СРП-68, серийный номер 17324, лежал отдельно, завернутый в холстину в дальнем углу подпола под мешком с прошлогодним рисом. Пломба первого отдела на радиометре была цела. Часы «Полет-будильник» с гравировкой Г.А. лежали в общем ряду с остальными. Все 276 предметов были разложены оперативной группой на широкой парусине во дворе зимовья и сфотографированы в один кадр. Эта фотография потом войдет в материалы дела как вещественное доказательство номер один. На ней 276 предметов аккуратными рядами, как раскладывал их сам Никандров в полнолуние. Только теперь их раскладывали другие руки.
Под обрывом, в полутора километрах ниже зимовья, оперативная группа подняла из глины еще 312 костных фрагментов в дополнение к тем, что обнаружила партия Корзуна. Останки сложили в 11 брезентовых мешков по принципу анатомической принадлежности. Идентификацию проводили потом, в Якутске, по сравнению с прижизненными медицинскими картами и стоматологическими записями. Идентификация заняла два года. К 1981 году все 11 жертв были опознаны по именам.
Никандров на допросах говорил мало. Отвечал по существу. Не отрицал ни одного факта. Когда Печкин спросил его про мотив, Никандров сказал:
– Они приходили, я их не звал. У них было то, чего у меня не было. Я брал.
Когда Печкин спросил его про эвенка, про Атласова, Никандров посмотрел в окно и сказал:
– Мне его жалко. Он девять лет считал. Я знаю.
Когда Печкин спросил про дневник Свиридова, Никандров впервые отвел глаза и долго молчал. Потом сказал:
– Сжег в феврале. Все дневники сжег. Двадцать одна штука. Зря сжег. Это была единственная вещь, которую надо было оставить.
Печкин не понял, что он имеет в виду. Никандров пояснил:
– Дневник – это слово. Слово можно прочитать вслух. Я бы хотел, чтобы кто-то один раз прочитал.
Печкин, который к этому времени уже 23 года вел следствие по тяжким преступлениям, на этой фразе закурил «Беломор» и долго не отвечал. Потом сказал в протокол: «Подследственный признает уничтожение возможных дневников жертв в количестве 21 экземпляра». И поставил точку.
Эвенк, о котором писал Свиридов, существовал. Это был Атласов Платон Николаевич, 1922 года рождения. Охотник-промысловик из эвенкийского рода Бута, из поселка Эжанцы, расположенного в 112 километрах ниже зимовья Никандрова по течению Алдана. Атласов был тот самый рыбак, который в 1969 году сказал поисковой группе про спальный мешок, проплывший вниз по реке. Он много лет ходил по Алдану, летом на моторной лодке «Прогресс», зимой на собачьей упряжке. Он знал и Никандрова, лично они здоровались дважды в год на Усть-Майской ярмарке.
Атласов был человеком из другой народности и другого рода, и в открытое противостояние с якутом-промысловиком вступать не хотел. Но он замечал. Замечал, что в иные годы у Никандрова появлялись новые вещи, которых раньше не было. То новые унты с подошвой из фибролита, то новый карабин, то полевой бинокль. Замечал, что в районе Никандрова за 10 лет несколько раз пропадали приезжие. И он начал считать. Между 1969 и 1978 годом он насчитал семь случаев. Атласов был осторожный человек, и до конкретных шагов он долго не доходил. Но в 1975 году он сказал племяннику пропавшего геолога-маршрутника, того самого двоюродного брата, о котором писал Сверидов, что в районе Никандрова с людьми что-то нечисто. Племянник ничего не сделал. Он только пересказал это знакомому эвенку, который через год пересказал Сверидову. Так информация шла через тайгу. Не быстро, не громко, но шла.
В 1976 году к зимовью Никандрова пришел человек, который не вписывался ни в одну прежнюю схему. Это был Клочков Виталий Александрович, 1942 года рождения, уроженец Владивостока, бывший лейтенант морской пехоты Тихоокеанского флота, демобилизованный по ранению в 70-м, после службы поступивший в Хабаровский политехнический и закончивший геолого-разведочный факультет с отличием.
В 76-м Клочков работал в якутском геофизическом управлении четвертый сезон. Считался одним из лучших маршрутников управления. Был мастером спорта по самбо. Он шел в одиночный маршрут не потому, что его отправили. Он сам выпросил этот участок. Он искал. Двоюродный брат пропавшего Свиридова был ему дальним родственником через жену. Клочков знал про дневник, который Свиридов вел и который пропал вместе с ним. Он знал про слухи. Он шел к зимовью Никандрова с конкретной целью – посмотреть на хозяина и составить мнение.
Никандров по своему правилу должен был такого человека пропустить. Молодой, очень крепкий, явно опытный, с орденской планкой за Даманский на штормовке. По правилу – отказать. Но Никандров в этот раз отступил от правила. И это было его второе ружье на стене. Клочков пришел вечером 17 июля 76-го. Никандров встретил его, оценил с одного взгляда, пригласил в избушку, поставил воду. За ужином Клочков говорил больше обычного. Он рассказывал о флоте, о Даманском, о том, как в 72-м сорвался в вертикальный шурф в районе Рюнгрэ, месяц пролежал в гипсе. Никандров слушал внимательно. Потом, уже за чаем, Клочков ровным тоном, словно вспомнив случайную деталь, сказал, что в его партии в этом году есть человек, который раньше работал со Свиридовым, и что этот человек просил, если будет возможность, выяснить у местных, не знают ли они чего о его исчезновении.
Клочков смотрел Никандрову в глаза, Никандров смотрел в кружку. Минуту ничего не происходило. Потом Никандров поднял глаза и спокойно сказал:
– Свиридова я не помню, через меня много людей идет, имена не запоминаю,
и отвел взгляд. Это была первая ошибка Никандрова за семь лет работы. Никандров никогда не говорил, что не помнит. Он всегда говорил: такого-то числа прибыл, такого-то убыл, направление такое-то. У него на каждое имя был ответ. У Свиридова был ответ. Запись в журнале о том, что Свиридов прошел и ушел по маршруту в верховье распадка Тагнары. Никандров мог бы открыть журнал и показать. Но он сказал «не помню». Клочков это запомнил.
В ту ночь Клочков не спал. Он лежал на верхних нарах, прикрыв глаза и слушал. Никандров лег рано, как обычно, на свою лежанку у печи. Через два часа после отбоя Клочков услышал, как Никандров встал. Он не встал к ведру с водой. Он не встал к печи подкинуть дров. Он подошел к нарам слева от двери, нижним, тем, на которых обычно укладывают гостей. На нижних нарах в эту ночь должен был спать Клочков. Но Клочков, переодеваясь, заметил, что на нижних нарах под матрасом одна из досок качается, и матрас немного проседает. Он подумал, что лучше будет спать наверху, и сказал хозяину, что у него после ранения болит спина и нужна жесткая поверхность. Никандров пожал плечами и постелил ему наверху.
Сейчас, в темноте, Никандров стоял у пустых нижних нар, держа в руках топор. Он не понимал, где гость. Он стоял довольно долго. Потом тихо положил топор обратно на полено у печи. Потом вернулся к своей лежанке. Клочков не дышал. Утром Никандров был, как обычно, спокойный, молчаливый, провел гостя за ручей до начала маршрута, попрощался кивком. Клочков ушел. Никандров проводил его взглядом до поворота тропы. Он понимал, что только что упустил единственный за семь лет случай, когда добыча сама пришла и сама ушла. И он понимал, что эта добыча про него теперь знает.
Клочков прошел свой маршрут до конца. На обратном пути он зимовье обошел, спустился к Алдану по соседнему распадку, прошел по берегу, вышел на санрейс на 12 дней позже срока. По возвращении в Якутск он написал докладную записку начальнику геофизического управления. В записке было четыре листа машинописного текста. Клочков перечислил восемь известных ему случаев пропажи людей в районе зимовья номер 4 за период с 1969 по 1976 год. Привел фамилии. Указал даты. Описал свой ночной эпизод с топором. Закончил предложением:
«Считаю необходимым провести проверку деятельности смотрителя зимовья Никандрова И.П. с привлечением сотрудников Управления внутренних дел. Полагаю, что под видом обслуживания зимовья ведется систематическое уничтожение проходящих через участок одиночных маршрутников с присвоением их имущества и сокрытием тел путем сброса в Алдан».
Записку зарегистрировали в журнале входящих под номером 317-76. Начальник управления Самохин Игорь Васильевич прочитал ее, подержал в руках, потом запер в сейф и не дал хода. У Самохина был сын-студент, отчисленный за пьянство с третьего курса Иркутского политехнического. Сын этот по знакомству был устроен в сейсморазведочную партию рабочим на сезон 1976 года.
Сын маршрут отработал хорошо, без замечаний, и должен был на следующий сезон идти уже в Верховье через зимовье номер 4. Самохин не хотел, чтобы зимовье внезапно закрылось. Он не хотел, чтобы маршрут изменили. Он положил записку в сейф и забыл. Клочков об этом узнал только через полтора года, когда уже поздно было что-то менять. Это была вторая бумажная упущенная возможность остановить Никандрова. Первой был дневник Свиридова, лежавший в сундуке под полом избушки.
Между уходом Клочкова и весной 79-го года Никандров убил еще четверых человек. Он убил их медленно, по одному в год, с предельной осторожностью. После Клочкова он стал внимательнее. Он перестал отступать от правила. Каждого молодого, физически сильного, с орденскими планками пропускал. Брал только усталых, разбитых, явно одиночных, без близких в Якутии. В 77-м он убил радиста Тимофея Колесникова из магаданского управления, шедшего со сменой батарей к партии в верховьях Тагнары.
В 78-м – двоих: в июне и в августе. В июне – таджика-проходчика Рахима Гулямова, отправленного из партии вниз с грыжей, чтобы добрался до санрейса. В августе – геолога-первокурсника Аркадия Лебедева, направленного на короткий маршрут после стажировки. Все трое исчезли по той же схеме: прибыл, переночевал, ушел, не дошел. Все трое были списаны как пропавшие без вести в результате несчастного случая на маршруте. Все трое лежали под обрывом ниже зимовья.
К весне 79-го там, в одной общей яме, проделанной течением, лежали остатки 11 человек. Никандрову было 42 года. Он считал себя в безопасности. Он не знал, что зима 78–79 окажется самой малоснежной за 20 лет, и что весна 79-го начнется в апреле, а не в мае, и что вода в Алдане сойдет быстрее обычного и обнажит то, что он 9 лет туда сбрасывал.
Никандрова этапировали в Якутск 28 мая 79-го года. Везли его на том же зеленом Ми-8, на котором прилетел Печкин. В Якутске его поместили в следственный изолятор номер один на улице Ярославского. Камера была одиночная, с маленьким окном под потолком, с железной кроватью и эмалированным тазом. Никандров просидел в этой камере 11 месяцев. Он отвечал на все допросы спокойно, подписывал каждый протокол, не пытался уйти от ответственности ни в одном эпизоде.
Он только просил две вещи: чтобы ему разрешили курить и чтобы ему дали бумагу и карандаш. Бумагу и карандаш ему дали, он не написал на этой бумаге ни одного слова. Карандаш он положил рядом с тетрадью на железный стол, и тетрадь так и осталась чистой. Он смотрел на чистый лист три или четыре часа в день, потом ложился на кровать лицом к стене и лежал до утра.
Психиатрическая экспертиза, проведенная в Институте имени Сербского в Москве, куда Никандрова специальным этапом возили в декабре 79-го, дала однозначное заключение. Никандров вменяем. Сознавал характер и значение своих действий, не страдал и не страдает каким-либо психическим заболеванием. Имеет выраженные шизоидные черты личности – замкнутость, эмоциональную холодность, склонность к уединению, патологическое накопительство. Но эти черты в рамках характера, а не болезни. К уголовной ответственности подлежит. Заключение подписали трое экспертов, среди них профессор Кербиakov.
Никандрова вернули в Якутск 21 декабря. Суд начался 14 апреля 1980 года в Якутске, в здании Верховного суда Якутской АССР. Судили по статьям 102 пункт А «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах» с применением высшей меры наказания, по совокупности 11 эпизодов. Кроме того, статья 145, часть 3 «Кража государственного имущества в особо крупных размерах» по эпизоду с радиометром и другим казенным прибором. Государственным обвинителем выступал прокурор Республики Сафронов. Защитником – адвокат, назначенный судом по требованию закона, потому что Никандров от защитника отказался. Председательствующим был судья Верховного Суда Республики Дмитриев. На суд было заявлено 46 свидетелей, среди них Атласов Платон Николаевич. Атласов приехал в Якутск впервые в жизни. Ему было 41 год, и он впервые в жизни сел в самолет.
Дача показаний длилась четыре часа. Атласов говорил по-эвенкийски через переводчика, не торопился. Отвечал на каждый вопрос подробно. Когда его спросили, почему он молчал девять лет, он ответил:
– Я не молчал. Я каждому говорил. Меня не слышали.
Никандров на суде не выступал. Когда ему дали последнее слово, он встал, помолчал и сказал:
– Я их не звал. Они сами шли. Я брал.
Дмитриев попросил уточнить, сожалеет ли подсудимый. Никандров ответил:
– Не знаю. Я не понимаю, что значит сожалеть.
Дмитриев записал ответ в протокол. Приговор был оглашен 29 мая 1980 года. По совокупности статей, высшая мера наказания – расстрел с конфискацией имущества. Никандрова отправили в камеру смертников в Иркутск, где исполнение приговора было организационно проще. Кассационная жалоба была подана адвокатом, поданная против воли Никандрова, рассмотрена Верховным судом РСФСР в августе 1980-го и оставлена без удовлетворения. Прошение о помиловании Никандров писать отказался.
Приговор был приведен в исполнение 14 ноября 1980 года...