Продолжение
Победа в гиревом спорте в училище ЖДВ и ВОСО — дело святое. Младший сержант Беседа, выжатый, красномордый, но бесконечно довольный, стоял на пьедестале и даже не подозревал, что только что поднял не 24-кг гирю, а собственное будущее. Его включили в сборную факультета.
С этого момента жизнь Миши Беседы обрела новый смысл, ритм и, главное, регулярный доступ к святая святых — бане на Крюковом канале, что за Никольским морским собором. Там, в клубах пара, пахнущих берёзовым веником и свободой, собиралась элита.
Проблема была в одном: без увольнительной даже чемпион по гиревому спорту — не более чем курсант, то есть существо бесправное и пропускного режима не имеющее.
Старший лейтенант Тимофеев, назначенный курировать сборную, поначалу выписывал увольнительные лично. Каждый вечер он сидел над бланками, вздыхал, вспоминал свою гражданскую жизнь, где никто не требовал трёх подписей и круглой печати для похода в баню, и постепенно приходил к мысли, что он не офицер, а канцелярский крысолов.
— Беседа, — сказал он однажды уставшим голосом человека, познавшего дзен через бюрократию. — Забирай. Пачка с печатями. Ты теперь сам.
Миша взял пачку. И мир перевернулся.
Первые три дня он пользовался бланками исключительно по прямому назначению — для сборной. Но сборная — это шесть человек, а увольнительных была целая пачка. И баня, как известно, ждать не любит. А ещё любят баню жёны, особенно если муж — курсант и видит их раз в полгода. А ещё очень любят баню ленинградцы, которым до дома рукой подать, но без бумажки нельзя.
— Щербаков? Бери. Шульгин? Твоя. Потапальский, Козак — забирайте.
— Ивакин, ты женатик, тебе сам бог велел. Демиденко, ты ленинградец, иди маму навести.
Слух разнёсся мгновенно. Курсанты ползли к Беседе, как мухи на варенье, только мурлыкали от счастья. Младший сержант чувствовал себя то ли филантропом, то ли рокфеллером, раздающим индульгенции на свободу.
И тут Мишу осенило.
Спортсменов у него было немного. Бланков — значительно меньше, чем желающих. А гуманизм, как известно, требует рационализации.
Беседа взял один чистый бланк увольнительной, аккуратно заполнил графу «Фамилия, имя, отчество» на одного человека, перевернул лист, прищурился и мелким, но разборчивым почерком вывел на обратной стороне:
«Ивакин, Щербаков, Шульгин, Потапальский, Козак, Демиденко, а также прочие, кто влезет по краям».
Идея была гениальна в своей простоте. Патруль, проверяя документы, смотрел на лицевую сторону — там значился какой-нибудь курсант Погорелов. А Погорелов, если что, развернёт бумажку и скажет: «Товарищ капитан, а вот и вся честная компания, с обратной стороны, всё по закону». В теории звучало убедительно. На практике патруль почему-то не догадывался переворачивать увольнительные, потому что в уставе не было пункта «загляни на обороте, там сюрприз».
Так продолжалось недели, месяцы. Беседа раздавал свободу пачками — в прямом и переносном смысле. Курсанты уходили в город, парились в бане на Крюковом, пили пиво, целовались с девушками, гуляли по Ленинграду, возвращались красные, счастливые и, что самое удивительное, абсолютно незамеченные ни одним патрулём.
Главной тайной было не то, как Беседа умудрялся на одном бланке вывезти взвод. Главной тайной было то, что никто не попался.
— Ты веришь в Бога? — спросил как-то Щербаков, сидя в бане и хлеща себя веником.
— Верю, — ответил Беседа, задумчиво глядя на пропадающий на его глазах последний чистый бланк. — Он на моей стороне. Потому что мы, блин, не залетели.
И никто действительно не залетел. Ни Ивакин, который в очередной раз сбегал к беременной жене на Юго-Запад. Ни Демиденко, который навещал маму в Купчино. Ни даже Потапальский, который, по слухам, однажды забрёл в Эрмитаж но вовремя вспомнил, что у него по плану баня с вениками.
Старший лейтенант Тимофеев, узнав о методах Беседы спустя много лет, долго смеялся, а потом сказал:
— Знаешь, в чём твоя главная заслуга, Миша? Не в том, что ты раздал полк увольнительных. И даже не в том, что ты их на обороте писал. А в том, что ты сумел сохранить это в тайне от руководства.
Беседа скромно потупился, погладил невидимую гирю на груди и ответил:
— Так ведь кто не рискует, тот не пьёт в бане на Крюковом, товарищ старший лейтенант.
И никто с этим не спорил. Да и не мог — все, кому положено, были в бане. А руководство — в счастливом неведении, которое, как известно, и есть лучшая форма служебного рвения.
продолжение следует