Алла Сергеевна всегда умела находить подход к людям. В молодости это называлось харизмой, в зрелые годы — напористостью, а после шестидесяти — уже просто пронырливостью.
Но сама она предпочитала думать о себе как о женщине решительной, знающей себе цену и умеющей добиваться желаемого.
Квартира её сына Дмитрия и невестки Екатерины находилась на девятом этаже новой панельной высотки на окраине.
Сама Алла Сергеевна обитала в пяти минутах ходьбы, в хрущёвке с вечно гремящим мусоропроводом и соседкой снизу, которая разводила на балконе хомяков. Дима, как она его называла, был её гордостью — выучился, женился, купил квартиру, работал в IT-компании и, по материнским меркам, зарабатывал неприлично много.
А невестка, Катя, работала переводчиком на удалёнке и, по мнению Аллы Сергеевны, откровенно ленилась, раз может сидеть дома в халате до обеда.
Именно в эту квартиру Алла Сергеевна и нагрянула в субботний вечер, не предупредив заранее.
Это было её фирменным приёмом — появляться внезапно, заставать врасплох, чтобы оппоненты не успели придумать удобную ложь.
— Здравствуйте, молодые люди, — пропела она с порога, скидывая старое драповое пальто прямо на стоявшую в прихожей тумбу. — А я к вам.
Дмитрий выглянул из кухни с полотенцем в руке. Он мыл посуду — привычка, которую привила ему Катя и которая до сих пор вызывала у матери лёгкое внутреннее сожаление: мужчина с тряпкой на кухне выглядел как-то несерьёзно.
— Мам, ты бы предупредила, — сказал он беззлобно, вытирая руки.
— А чего предупреждать? Я мимо проходила, думаю, зайду сына проведать. Или теперь записываться надо?
Из ванной вышла Катя — светлые волосы собраны в небрежный пучок, на плечи накинут тёплый кардиган. Она улыбнулась той вежливой улыбкой, которую приберегала специально для свекрови.
— Алла Сергеевна, проходите на кухню. Чай будете?
— Буду, милая, буду, — свекровь уже шествовала по коридору, цепким взглядом оценивая обстановку. Новый торшер в углу? Точно новый. А она говорила, что денег нет. — Только с чем у вас? Печенье есть? Или может, зефир?
— Печенье есть, — ответила Катя спокойно. — Садитесь.
Они расселись на кухне. Алла Сергеевна обвела взглядом магниты — Прага, Берлин, Рига. На это деньги находятся, а на мать — нет.
— Дима, — начала она, принимая кружку с чаем. — Ты помнишь, я тебе говорила про санаторий в Анапе, который на лечении суставов специализируется?
Дмитрий вздохнул. Он помнил. За последние три месяца мать упоминала этот санаторий раз двадцать, каждый раз с новой «критически важной» причиной, почему ей туда нужно срочно, прямо сейчас, ни днём позже.
— Мам, мы же обсуждали. У нас сейчас ипотека, мы за машину платим, плюс Катя в прошлом месяце на курсы записалась для работы.
— Ах, курсы, — Алла Сергеевна сделала глоток и с лёгким стуком поставила кружку на стол. — Курсы у неё, понимаешь. А у матери суставы. Мне ортопед сказал — если не пройду курс грязелечения сейчас, к зиме на коляску пересяду.
Катя, сидевшая напротив, медленно положила ложку. Заключения ортопеда она, конечно же, не видела. Как и направления в санаторий. Как и конкретных цифр стоимости путёвки.
В прошлый раз свекровь назвала сорок тысяч, в позапрошлый — семьдесят, а неделю назад — и вовсе сто двадцать.
— Алла Сергеевна, какой именно санаторий? — спросила Катя спокойно. — У них есть сайт? Я могу посмотреть программу лечения.
Свекровь замялась ровно на секунду, но потом взяла себя в руки.
— Ну, там много всего, — отмахнулась Алла Сергеевна. — Ты в интернетах этих всё равно не разберёшься. Главное — что надо ехать. Дима, сынок, я же не для себя прошу. Мне здоровье поправить. А потом я вам помогу с внуками, например.
Последний пассаж был особенно болезненным. У Кати и Дмитрия не было детей, и тема эта оставалась закрытой для обсуждений. Но Алла Сергеевна умела бить именно в болезненные точки.
— Мам, — Дмитрий поморщился. — Мы не можем сейчас. У нас свободных денег нет. Катя на новых курсах, я старый ноутбук меняю, плюс...
— Плюс вы в рестораны ходите, — подхватила свекровь. — Я вон в соцсетях видела, как Катя фоткала стейк с бокалом вина. Деньги есть на стейки, а на мать нет?
Катя медленно выдохнула. В социальных сетях она не публиковала ничего три недели. Последний пост был про рабочие будни переводчика — скриншот с терминами медицинской документации. И вот Алла Сергеевна явно спутала её с кем-то другим или придумала.
— Алла Сергеевна, я не знаю, о каком стейке вы говорите, — произнесла она максимально мягко. — Мы питаемся дома, готовим сами. И наши доходы сейчас целиком уходят на обязательные платежи.
На кухне повисла напряжённая тишина. Алла Сергеевна смотрела на невестку с тем особым выражением, которое означало: «Я запомню». Потом перевела взгляд на сына.
— Значит, не поможете?
— Не можем мы, мам.
— Понятно, — она встала и одёрнула кофту. — Понятно. Чужие люди. Сын родной, а чужие. Я пойду.
— Мам, ну давай хоть чай допей, — начал было Дмитрий, но мать уже шла к выходу, на ходу натягивая пальто.
Катя посмотрела на мужа. Тот стоял у окна и смотрел вниз, на мать, которая быстрым шагом пересекала двор.
— Дим, — тихо сказала Катя. — Она вернётся снова. Ты же знаешь.
— Знаю, — он повернулся к ней, уставший и какой-то постаревший сразу. — Но мы правда не можем. Я же тебе показывал наш бюджет — если мы вытащим оттуда хоть что-то на эти её санатории, следующую ипотеку нечем платить будет.
— Я не о том, — Катя подошла и положила руку ему на плечо. — Она теперь новую причину придумает. Или не причину, а давление. Ты готов?
Дмитрий не ответил. Он знал, что нет.
***
В следующие две недели Алла Сергеевна развила бурную деятельность. Она звонила по три-четыре раза в день — сначала сыну, потом невестке, если сын не брал трубку.
Причины менялись с калейдоскопической быстротой. В понедельник она звонила Кате и почти плакала в трубку:
— Катенька, я вчера давление мерила — сто восемьдесят на сто десять. Инсульт будет, врачи сказали. А в санатории — капельницы специальные, внутривенно ставят. Без них мне нельзя.
Катя тогда вежливо посоветовала записаться к кардиологу в поликлинике — это бесплатно.
Во вторник у Аллы Сергеевны обнаружилась варикозная болезнь в последней стадии. В среду — начинающаяся глаукома, для лечения которой нужен был только и исключительно массаж шейно-воротниковой зоны в том самом санатории.
В четверг — защемление нерва, и если не начать лечение немедленно, то потребуется операция, которая обойдётся значительно дороже путёвки.
— Вы что, хотите, чтобы я под нож легла? — вопрошала она в трубку Дмитрию. — Потом на мои похороны будете собирать?
Дмитрий в этот день как раз разбирал отчёт за предыдущий квартал и был доведён до такого состояния, что готов был согласиться на что угодно, лишь бы мать заткнулась. Но Катя вовремя отобрала телефон.
— Нет, Дим. Мы уже обсуждали.
Параллельно Алла Сергеевна подключила других родственников. Старший сын, Антон, живший в Саратове и имевший собственный небольшой бизнес по продаже автозапчастей, начал слать Дмитрию гневные сообщения в мессенджере: «Димон, ты вообще нормальный? Мать одна, старая, просит небольшие деньги на здоровье, а вы ее носом тычете в какие-то ипотеки. Совсем совесть потерял?»
Дмитрий ответил коротко: «Антон, угадай, что я узнал, позвонив в вызывающий у неё восторг санаторий? Цена путёвки — шестьдесят две тысячи. Мать просила у меня сто двадцать. А у тебя, кстати, сколько?»
Антон не ответил. Больше сообщений от него не приходило.
Алла Сергеевна быстро поняла, что лобовая атака не работает и сменила тактику.
***
Через месяц после того памятного субботнего чаепития Дмитрию позвонила соседка, тётя Галя из бывшей хрущёвки.
— Дим, привет, — голос у тёти Гали был тревожный. — Ты матери позвони. Она вчера ко мне приходила, плакала, говорила, что вы с Катей её выгнали.
— Как выгнали? — Дмитрий поперхнулся чаем. — Мы её пальцем не трогали. Она сама ушла, потому что мы не дали денег на санаторий.
— Ой, Дим, я не знаю, не знаю, — тётя Галя вздохнула. — Но она такая потерянная была. И в МФО какое-то ходила, в МФО. Я её спрашиваю — зачем? А она говорит — это мой единственный выход.
Дмитрий похолодел.
— В какое МФО?
— Да кто ж их разберёт. Их сейчас как блох развелось. Ты матери позвони.
Он позвонил. Мать не брала трубку. Перезвонил десять раз — та же история. Катя попробовала позвонить со своего номера — абонент был недоступен.
Они уже собирались поехать к ней домой, когда дверной звонок разорвал тишину.
На пороге стояла Алла Сергеевна. Она выглядела ужасно: красные глаза, потрёпанный вид, а в руках — рекламный буклет с крупными буквами «ЗАЙМЫ ДО 100 000 РУБЛЕЙ».
— Заходите, Алла Сергеевна, — сказала Катя, хотя внутренний голос кричал сделать шаг назад и закрыть дверь.
Свекровь зашла, прошла на кухню и рухнула на стул, заламывая руки.
— Что вы со мной сделали, — простонала она. — Что вы со мной сделали.
— Мам, что случилось? — Дмитрий стоял напротив, скрестив руки на груди. — Тётя Галя сказала, ты в МФО ходила. Это правда?
Глаза Аллы Сергеевны сверкнули и тут же снова затуманились скорбью.
— Правда, Димочка, правда. Вы меня довели. Вы меня вынудили. Я одна-одинёшенька, с больными ногами, с больной головой, никому не нужна, всем на меня наплевать, и даже родной сын с женой пинка под зад дали. Вон из моей жизни, мол, мать.
— Никто тебе пинка не давал, — голос Дмитрия стал жёстче.
— А что вы дали? — Алла Сергеевна вдруг перестала плакать. Слёзы высохли мгновенно, как не бывало. — Вы дали мне понять, что я для вас пустое место. Что моё здоровье — не ваша проблема. Поэтому я пошла в МФО и взяла деньги под проценты.
Она вытащила из кармана сложенную вчетверо бумажку — договор займа. Катя машинально заметила логотип: «БыстроДеньги», крупно, в красно-чёрных тонах. И мелкий шрифт, который никто никогда не читает.
— Сколько? — спросила Катя прямо.
— Семьдесят тысяч, — ответила Алла Сергеевна. — И проценты. Восемьдесят две с копейками, если через два месяца вернуть. А если нет — то больше.
Голос у неё стал деловитым, почти спокойным. Она будто излагала условия сделки, в которой все стороны уже всё решили.
— И кто же теперь должен тебе эти деньги дать? — спросил Дмитрий, хотя ответ он уже знал.
— Вы, конечно, — Алла Сергеевна посмотрела на сына с таким видом, будто объясняла очевидную истину тупому ребёнку. — Я ведь из-за вас пошла. Если бы вы дали как нормальные дети, мне бы не пришлось. Вы и отдавать должны.
Тишина на кухне стала ватной, почти осязаемой. Катя медленно перевела взгляд с договора на свекровь.
Та сидела с ровной спиной, поджав губы, и смотрела на невестку с вызовом. Да, она понимала, что сейчас происходит. И прекрасно знала, на что идёт.
— Вы взяли потребительский заём, Алла Сергеевна, — Катя заговорила нарочито тихо, потому что знала: иногда тихий голос пугает больше крика. — На свое имя и паспорт. Поставили свою подпись. Договор — ваш. Долг — ваш. Мы тут ни при чём.
— Это ты так думаешь, — отрезала свекровь. — А юристы подумают иначе. Оформлено на меня, да. Но это моральный долг. Я вам семью создала, сына тебе родила и воспитала, нянчилась бы с внуками, если бы... — она бросила многозначительный взгляд на Катин живот. — А вы меня бросили. Так что теперь платите.
— Мы не будем платить, — сказал Дмитрий. — Ни копейки.
— Ах не будете? — Алла Сергеевна встала. — Тогда я напишу заявление, что вы меня обманули, что уговорили взять кредит для вас, а теперь отказываетесь. Есть практика такая. Родственников привлекают. В полицию пойду.
— И что вы скажете? — Катя шагнула вперёд. — Что мы уговаривали вас взять деньги на санаторий, когда сами вам не дали? Как это выглядит, Алла Сергеевна? Вы придёте в полицию и скажете: мой сын и его жена отказались дать мне деньги на лечение, поэтому я взяла займ, а теперь хочу, чтобы они его отдали. Это несмешно.
Свекровь побелела. Она поняла, что зашла слишком далеко, но отступать было некуда.
— Вы ещё пожалеете, — прошептала женщина. — Вы ещё пожалеете, что так с матерью поступили.
Она выскочила из квартиры, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей упала Катина шляпа.
***
Катя и Дмитрий остались одни. Катя стояла у окна и смотрела, как свекровь быстрым шагом пересекает двор.
Однако потом она остановилась, достала телефон и набрала номер.
Катя не могла слышать разговор, но она почти физически чувствовала, как Алла Сергеевна сейчас говорит кому-то — дочери подруги, соседке, старшей сестре — срывающимся голосом, как с ней, старой больной женщиной, поступили жестокие и неблагодарные дети, выгнали на улицу, отказали в лечении, довели до микрозаймов, а теперь и платить за неё не хотят.
— Она обзванивает всех, — сказала Катя, не оборачиваясь. — Сейчас начнётся.
— Я знаю, — Дмитрий сидел на стуле, сжимая и разжимая кулаки. — Звонки начнутся через полчаса. Сначала тётя Зина скажет, что у мамы инфаркт. Потом дядя Саша напишет, что мы не люди. Потом Антон снова придумает, что написать.
— Что мы будем делать?
Дмитрий поднял голову. В его глазах появилась усталость.
— А что мы можем сделать, Кать? Она взяла займ. Она подписала договор. Мы ее не заставляли.
— Но проценты же растут, — тихо сказала Катя. — Если она не отдаст, приставы арестуют ее карты, и она будет говорить всем, что мы виноваты.
— Пусть говорит, — Дмитрий встал и подошёл к жене. — Я сыном ей не перестану быть, но и платить за неё не буду.
Катя обняла его, уткнувшись носом в плечо. За окном смеркалось.
Двор заполнялся машинами — люди возвращались с работы, несли сумки с продуктами, вели за руки детей.
Обычный вечер в обычной жизни, где прямо сейчас, в пяти минутах ходьбы, в хрущёвке с хомяками на балконе, женщина в драповом пальто раскладывала пасьянс и репетировала завтрашние звонки.
— Она не отступится, — сказала Катя в свитер мужа. — Она найдёт новый способ. Скажет, что взяла займ на больше, чем мы думаем. Или что коллекторы звонят и угрожают. Или что у неё изъяли пенсию в счёт долга. Она будет возвращаться.
— Я знаю.
— И каждый раз будет говорить, что это мы должны.
— Я знаю, Кать.
Он поцеловал её в макушку и отошёл к плите.
— Давай есть, а завтра со всем разберёмся.
Они пили чай в молчании, и только когда часы на стене пробили девять, Катин телефон зазвонил: незнакомый номер. Она сбросила. Перезвонили снова.
— Алло? — ответила Катя настороженно.
— Катя? Это тётя Лида, — голос был взволнованным до истерики. — Вы там совсем с ума сошли? Алла мне только что звонила, сказала, что денег у неё ни копейки нет, и она взяла какой-то займ, который платить не может, и что вы теперь должны положить деньги ей на карту, иначе она покончит с собой.
Катя медленно опустила телефон, посмотрела на Дмитрия и сказала одну фразу:
— Начинается.
***
Через три дня в дверь постучали. Но это была не Алла Сергеевна, и не тётя Лида, и даже не Антон, внезапно прилетевший из Саратова для братского разговора.
На пороге стоял парень лет двадцати пяти в чёрной ветровке с логотипом адвокатского агентства на кармане. У него было равнодушное лицо человека, который за день обошёл тридцать таких же дверей.
— Дмитрий Алексеевич? — спросил он скучным голосом.
— Я.
— Вам повестка. Ваша мать, Алла Сергеевна, подала исковое заявление о взыскании с вас и вашей супруги денежных средств в размере семидесяти тысяч рублей основного долга и начисленных процентов. Судебное заседание через две недели. Вот, ознакомьтесь.
Он протянул запечатанный конверт, кивнул и ушёл, не дожидаясь ответа.
Дмитрий стоял в прихожей с конвертом в руках. Катя вышла из комнаты, когда дверь уже закрылась.
— Что там?
— Она подала на нас в суд, — тихо сказал Дмитрий. — Мать подала на меня в суд.
— Тогда будем разбираться по-взрослому, — сказала Катя. — Ты со мной?
Дмитрий сжал её ладонь и кивнул.
— Я с тобой.
Несмотря на все попытки женщины взыскать с сына и невестки деньги, у нее ничего не вышло.