Они сходились и расходились, как маятник старинных часов. Встречались, чтобы с упоением выяснять, кто из них гениальнее, и расставались, чтобы в одиночестве копить материал для будущих шедевров, неизбежно навеянных болью от этих расставаний.
Он – Лев. Лев это имя, хотя по Зодиаку он тоже был Лев. Писатель. Не прозаик, нет. Он был «литератором», создающим «тексты». Он писал романы, которые сравнивали то с Платоновым, то с похабным граффити в сортире вокзала. Критики разводили руками, а тиражи были мизерными. Лев объяснял это так: «Я не кормлю публику разжеванной кашей смыслов. Я предлагаю ей самой добывать алмазы из моего текстового кимберлита. Они ленятся. Отсюда – финансовый крах и моральное превосходство».
Она – Алиса. Художница. Не живописец, нет. Она была «медиахудожником». Создавала инсталляции. Ее последний проект назывался «Экзистенция пластикового пакета в цикле вечного потребления» и представлял из себя надутый гелием пакет из «Ашана», привязанный к вентилятору, который включался по таймеру каждые пятнадцать минут. Искусствоведы хлопали ресницами и говорили что-то про «ресайклинг смыслов в эпоху антропоцена».
Они встретились на вернисаже Алисы. Лев, с бокалом дешевого вина, подошел к ее главному экспонату – заспиртованному осьминогу в аквариуме, на щупальца которого были надеты обручальные кольца.
– Потрясающе, – сказал Лев. – Банальность брака в формате «кракен современного бытия».
– Вы все упрощаете, – флегматично ответила Алиса. – Это не спрут. Это – сублимация коллективного бессознательного страха перед обязательствами в форме головоногого моллюска.
– А, – кивнул Лев. – То есть все таки спрут.
С этого все и началось.
Их отношения были бесконечным семинаром по философии, приправленным бытом. Они могли три часа спорить о том, является ли мытье посуды после совместного ужина актом эстетического сотрудничества или унизительным ритуалом патриархального угнетения. В итоге посуда горой неделями стояла в раковине, пока Лев не писал рассказ «Ода засохшей не духовной пище», а Алиса – не пополнила новыми фотографиями свой цикл «Немая поэзия разложения».
Они любили друг друга. Или им так казалось. На самом деле, они любили тот творческий заряд, тот нерв, который возникал в моменты их столкновений. Ссора из-за разбросанных носков порождала у Льва гениальный, как ему казалось, монолог о топографии хаоса. А у Алисы – идею для инсталляции «Хроники чулочно-носочной субкультуры». Они не жили – они сублимировали. Превращали мелкие житейские пакости и крупные душевные драмы в искусство. Это был их способ существования.
– Ты не понимаешь, – говорил Лев, закуривая после секса. – Смысл не в самом акте, а в том, какой текст он породит. Все, что мы делаем – это сырье. Боль, радость, ревность – все это топливо для творчества. Мы – современные алхимики, превращающие свинец быта в золото искусства.
– Это эгоистично и бесчеловечно, – отвечала Алиса, заворачиваясь в простыню, которая тут же становилась в ее голове олицетворением савана прежней личности. – Ты используешь наши отношения как карьер по добыче метафор.
– А ты – как бесплатную студию психологической разгрузки с последующей переплавкой в арт-объекты! – парировал Лев.
Они расставались. Лев уходил, хлопая дверью, и садился за новый роман – яростный, полный яда и блестящих наблюдений о том, как женщина-вамп превращает любовь в перформанс. Алиса, рыдая, шла в мастерскую и создавала что-нибудь эдакое. Например, «Сердце, как консервная банка, вскрытая тупым ножом комментариев» – настоящую банку из-под тушенки, внутри которой лежало залитое эпоксидный смолой абсолютно настоящее сердце индейки, купленное по случаю на фермерском рынке, внутри которого мигала красным имплантированная светодиодная лампочка.
Потом один из них, изможденный творческим подъемом и тоской, звонил другому. Они встречались, говорили о высоком, признавались, что без другого творческий поток иссякает, и сходились вновь. Цикл повторялся.
Их друзья, глядя на это, только качали головами.
– Вы как те дикобразы, которые бегут по ледяной пустыне, им холодно, они жмутся друг к другу чтобы согреться и колют друг друга длинными иглами, – говорил их общий приятель, практикующий психолог Сергей.
– Это не иглы, Сереж, – поправлял его Лев. – Это – антенны, улавливающие сигналы из эфира абсурда.
– А по-моему, вы просто идиоты, – резюмировала подруга Алисы, бухгалтерша Ирина. – Вам обоим давно пора к хорошему мозгоправу, а не в постель друг к другу.
Очередной разрыв был особенно жестоким. Алиса обнаружила, что Лев использовал ее дневник (который она называла «арт-буком экзистенциальных переживаний») как источник вдохновения для своего нового романа «Исповедь манекена».
– Ты украл мою боль! – кричала она, швыряя в него застывшим куском папье-маше, оставшимся от проекта «Череп надежды». – Это моя интеллектуальная собственность!
– Боль не может быть собственностью! – огрызался Лев. – Боль – это вселенский ресурс, который желает, чтобы вселенная его чувствовала! Я ее просто… переработал в более качественный продукт!
Он ушел. На этот раз надолго. Прошел год. За ним второй. Они не общались. Лев написал свой самый мрачный и, как потом сказали критики, «гениальный» роман – «Трактат о пустоте шкафа», где блестяще описал всепоглощающий ужас мужчины, из жизни которого внезапно исчезла женщина, оставив после себя лишь пустые вешалки и призрачный запах духов.
Алиса же создала свой главный проект, с которым ее, наконец, пригласили на Венецианское биеннале. Она купила старую квартиру, точь-в-точь такую, где они жили с Львом, и воссоздала в ней атмосферу их быта. Название было чернушным и лаконичным: «Эксгумация чувства». Зрители ходили по комнатам, где на столе стояли два немытых стакана, на диване лежала раскрытая книга, а из колонок доносился нарезанный на петли звук – их старые ссоры, смех, тишина. Это было жутко и пронзительно.
Прошло пять лет. Они случайно столкнулись в книжном. Лев был с новой пассией, интеллигентной девушкой-библиотекарем, которая боготворила его «сложный внутренний мир». Алиса – с галеристом, итальянцем, которого звали Джузеппе и он видел в ней «голос поколения».
Увидев друг друга, они замерли. И Лев, и Алиса почувствовали знакомый, пьянящий ток – ток творческого потенциала, ток сырья для будущих шедевров. Старая рана заныла с новой силой, как будто в нее вогнали раскаленный шампур. И эта боль сулила невероятные художественные открытия.
– Привет, – сказал он.
– Привет, – сказала она.
Они стояли и смотрели друг на друга. Библиотекарша и галерист нервно отступили в сторону, почуяв мощное энергетическое поле.
– Я видел твой проект в Венеции, – сказал Лев. – Гениально. Эта пара немытых стаканов… это же про нашу последнюю ссору из-за того, кто должен мыть посуду?
– Да, – кивнула Алиса. – А я читала твой «Трактат о пустоте шкафа». Очень точно… великолепное туше в нерв.
Они помолчали.
– Знаешь, – сказал Лев, глядя куда-то мимо нее. – Я все думал… Мы могли бы… возобновить наши творческие диалоги. Как источник.
– Сырьевой придаток? – иронично улыбнулась Алиса.
– Взаимный катализатор, – поправил Лев.
И тут они оба осознали абсурдность затеи. Они прошли этот круг. Они уже превратили свою любовь, ненависть, разлуку в искусство. Они высосали из этих отношений все, что можно, и выплюнули в виде романов и инсталляций. Возвращаться – значило бы заниматься самоцитированием, пародией на самих себя.
Лев посмотрел на свою тихую библиотекаршу, которая любила его просто так, а не как «источник текстов». Алиса – на галериста, который ценил ее арт, но не требовал в качестве платы за это ее душевного разорения.
И они оба одновременно поняли главное. Сублимация – это не смысл жизни. Это побег от него. Это способ не проживать жизнь, а перерабатывать ее в суррогат. Истинный смысл, возможно, был в том, чтобы просто вымыть эти два стакана вместе, поставить их сушиться на полку и пойти спать, обнявшись, не думая о том, как бы это прекрасное мгновение превратить в музейный экспонат.
Лев вздохнул.
– Нет, Алиса. Не стоит.
– Я знаю, – она улыбнулась. Впервые – без иронии, а с легкой, светлой грустью. – Мы уже все написали. Нарисовали. Выставили. Нам больше нечего друг другу сказать. Кроме «прощай».
Они кивнули друг другу и разошлись в разные стороны книжного магазина. Лев взял свою библиотекаршу за руку, и та сжала его ладонь с теплой, немудреной нежностью. Алиса что-то сказала галеристу, и он рассмеялся обычным, совсем не аристократическим смехом.
В ту ночь Лев впервые за много лет не писал. Он просто смотрел с будущей женой (библиотекарша вскоре ею стала) какой-то глупый сериал и ел попкорн. И чувствовал себя счастливым. Не гениальным, не глубоким, не сублимирующим – а просто счастливым.
А Алиса… Алиса закрыла свою знаменитую студию. Она купила маленький домик за городом и сажала розы. Иногда к ней приезжали журналисты и спрашивали: «Алиса, в чем смысл вашего ухода? Это новый арт-проект? Молчание как форма протеста?»
Она смотрела на свои розы, на пролетавшую птицу, на чашку с дымящимся чаем и отвечала:
– Нет, дорогой мой. Это не молчание. Это – наконец-то жизнь. Без сублимаций.