Потолок в моей квартире был белым. Совершенно белым. Иногда, особенно по утрам, я подолгу лежал и смотрел на него, пытаясь разглядеть в белизне хоть какой-то узор, намек на форму. Но его не было. Только белизна, ровная и безразличная, как тишина в ушах.
Мы расстались с Леной в прошлый вторник. Или в среду? Время с тех пор текло иначе, растягиваясь, как старая резинка. Она ушла, оставив в моей квартире только три вещи: черную виниловую пластинку Диззи Гиллеспи, книгу известного мэтра детективного жанра с заломом угла на пятьдесят второй странице и ощущение плотной, осязаемой пустоты, которая теперь заполняла комнаты.
Я продолжил жить своей обычной жизнью. Ходил на работу в маленькое издательство, где работал корректором, а именно правил тексты, вылавливая чужие опечатки, словно крошечных, ни в чем не повинных насекомых. По вечерам варил спагетти, слушая джаз. Иногда звонил телефон, но я никогда не подходил. Я знал, что это не она.
Однажды ночью, когда дождь стучал по подоконнику монотонным ритмом, словно отбивая такт для одинокого танца, я поставил ту самую пластинку. Игла коснулась винила, и из динамиков полились знакомые аккорды «Соленый арахис». И тогда я вспомнил ее подлость.
Это не была громкая, драматичная подлость. Не измена, не воровство. Все было гораздо тише, незаметнее, а потому — гаже. За месяц до нашего расставания я закончил свой первый роман. Толстую пачку бумаги, испещренную моим почерком, я с трепетом вручил ей. «Прочти, — сказал я. — Только ты».
Она взяла рукопись, улыбнулась своей странной, чуть печальной улыбкой и положила ее на полку. Дни шли, а она не говорила ни слова. Когда я, не выдержав, спросил, она посмотрела на меня своими большими, темными глазами и сказала:
— Извини. Я попыталась. Но это… это не мое. Мне показалось это немного… скучным.
Она не кричала, не спорила. Она просто убила мою книгу одним предложением. Тихим, безразличным, как белый потолок. И ушла, оставив ее умирать в моей душе. Вот это и была подлость — не злонамеренная, а экзистенциальная. Подлость как отсутствие, как молчание там, где должен быть отклик.
В ту ночь, под звуки джаза Гиллеспи, я понял, что наша любовь была похожа на старую джазовую композицию. В ней были красивые, замысловатые пассажи — наши ночи, наши разговоры о книгах, наши прогулки под дождем. Но был и сбой в ритме, фальшивая нота, которую я долго не хотел слышать. Ее подлость была той самой фальшивой нотой, которая в итоге разрушила всю мелодию.
Я встал, подошел к полке и достал ту самую книгу известного мэтра. На пятьдесят второй странице она загнула угол. Я разогнул его и прочел абзац: «Мужчина входит в свою жизнь и выходит из нее, оставляя после себя лишь несколько вещей. Иногда они что-то значат, иногда — нет».
Я закрыл книгу. Дождь за окном стих. Белый потолок в предрассветных сумерках приобрел сероватый оттенок. Я понял, что, возможно, любовь и подлость — это просто две стороны одной медали. Два способа оставить след в душе другого человека. Один — светлый, другой — темный. Но оба — неизгладимые.
И я подумал, что, наверное, стоит когда-нибудь снова попробовать написать книгу. Просто чтобы посмотреть, какие еще узоры можно разглядеть на идеально белом потолке.