В усадьбе Городище было тихо, глухо и пустынно. Даже скрип половиц под ногами казался здесь дерзким нарушением общего уклада. Коллежский асессор в отставке, Николай Маркович, сидел в своем кабинете, неподвижный, как монумент, и смотрел в окно на старый, облетающий клен. За окном стоял тот особенный, прозрачный и печальный осенний день, когда кажется, будто сама природа замирает в ожидании чего-то важного, что уже никогда не наступит.
Из гостиной доносились отрывистые, нервные звуки фортепиано. Играла его дочь, Лиза. Двадцать три года, невеста, все еще на выданье. Играла она блестяще, с той самой «огненной техникой», о которой когда-то писали в консерваторских отзывах. Но теперь в ее игре не было музыки — лишь виртуозный, холодный, отчаянный бунт. Каждая нота была уколом в тишину отцовского кабинета.
Николай Маркович вздрогнул, когда музыка резко оборвалась. Он понял: это она ответила на его молчание. Их разговор за завтраком был подобен сотне предыдущих — короткий, сухой, утыканный невысказанным, как еж иголками.
«Отец, я еду в город. На концерт».
Молчание.
«Вернусь к полуночи».
«В гостинице „Европа“ номер берешь?» — наконец прозвучал вопрос, от которого у Лизы сжались пальцы на салфетке. Всего год назад он застал ее там с тем самым скрипачом, бедным и талантливым. Скандал был тихим, страшным, без криков. Он просто сказал: «Я не для того растил тебя, чтобы ты бросалась на шею первым проходимцам». И все. Скрипач исчез. Лиза перестала выходить из своей комнаты целый месяц.
Они жили вдвоем в этом большом доме, полном портретов предков и тяжелой, полированной мебели. Жили как два острова, соединенные тонким, зыбким мостом воспоминаний. Он помнил ее маленькой, в белом платьице, бегущей к нему по аллее с криком: «Папа, смотри, я нашла гриб!» А она помнила, как он, еще не седой, не отставной, смеялся и подбрасывал ее к небу, так высоко, что дух захватывало.
Теперь же небо над Городищем было низким и свинцовым.
Любовь между ними была. Да, странная, колючая, неумелая, но была. Он по-своему любил ее — в строгости, в запретах, в желании уберечь от всей грязи и суеты мира. Она по-своему любила его — в молчаливом послушании, в чае, который она ему заваривала каждое утро, в ненависти к тому, что он разбил ее жизнь, и в жгучей тоске по его одобрению.
Лиза вошла в кабинет, не стуча. Она была в черном, строгом платье, и лицо ее было бледно.
«Я уезжаю, отец».
Николай Маркович не обернулся.
«Надолго?» — спросил он, глядя на клен, с которого облетал последний лист.
«Навсегда, вероятно. Приглашают в Москву. Давать уроки».
Он медленно повернулся. Они смотрели друг на друга через всю комнату, через годы молчания, через горы обид и непроизнесенных слов. Он хотел сказать: «Останься. Ты — все, что у меня есть. Я старик, мне страшно». Хотел сказать: «Прости меня». Но сказал:
«У тебя не хватит таланта для самостоятельной жизни. Ты вернешься».
У Лизы блеснули слезы, но она не заплакала.
«Может быть, — тихо ответила она. — Но это буду уже не я».
Она вышла. Через час к крыльцу подали тарантас. Николай Маркович стоял у окна в кабинете и смотрел, как она, не оглядываясь, садится в экипаж. Он видел ее тонкую, прямую спину, шею, такую беззащитную и гордую. Он поднял руку, чтобы стукнуть в стекло, крикнуть: «Вернись!» — но рука безвольно опустилась.
Экипаж тронулся и скрылся за воротами. В усадьбе стало еще тише. Гробово тихо. Николай Маркович подошел к роялю в гостиной. На пюпитре лежали ноты ее любимого этюда. Он тронул одну клавишу — глухой, одинокий звук болезненно прозвучал в пустоте.
Он понял, что только что похоронил самое большое сокровище своей жизни. И виноват в этом был лишь он один. Но понять это — значило понять всю безнадежную, непоправимую ошибку своей жизни. А на это у него уже не хватило бы сил.