Моя жизнь напоминала плохой сериал, где сценарий пишут на ходу, а главный герой, которого играю я — явно переигрывает. В центре сюжета — любовный треугольник. Его углы - я, моя жена Людмила и девушка по имени Алиса.
С Людмилой мы прожили десять лет. Наш брак был похож на добротную, но слегка потертую мебель из одного скандинавского магазина. Собрали когда-то с любовью, а теперь где-то скрипит, где-то шатается, но выбросить жалко — привыкли. Людмила работала бухгалтером и имела привычку раскладывать нашу жизнь по статьям расходов и доходов.
— Опять ты деньги на такси потратил? — говорила она. — Мы могли бы на эти деньги купить новую подставку для зубных щеток.
Я пытался объяснить, что душа не имеет отношения к подставке для зубных щеток, но Людмила смотрела на меня так, будто я предлагал списать наличные без оправдательных документов.
Алисе было двадцать пять. Мы познакомились в кофейне, где она работала бариста. Она звала меня не «Сережа», а «Серж». Говорила, что это звучит по-европейски. С ней я чувствовал себя не неудачливым журналистом, а героем французского кино. Правда, героем на пенсии, но все же.
Алиса читала Бродского и слушала странную электронную музыку, которая напоминала мне звуки, которые вполне себе могут раздаваться на живодерне. Она жила в съемной комнате в коммуналке у метро «Выхино» и мечтала уехать в Берлин. Я же мечтал о тишине и чтобы кофе в моей кружке был просто кофе, а не «капучино с альтернативным овсяным молоком и сиропом из фиалки».
Мои попытки разорвать треугольник напоминали комедию положений. Я вручал Людмиле букет, купленный в переходе, и говорил:
— Это тебе. За то, что ты есть.
Она смотрела на цветы и спрашивала:
— Сколько стоили? Лучше бы сыну новые кроссовки купил.
Я звал Алису в ресторан, а она, попробовав стейк, говорила:
— Животное явно страдало. Ты чувствуешь эту боль в каждом кусочке?
Я чувствовал лишь боль в моем кошельке.
Однажды вечером я сидел на кухне и пил виски. Людмила составляла отчет для налоговой. Алиса прислала мне голосовое сообщение, где читала стихи Цветаевой под аккомпанемент тех самых звуков с живодерни.
Я понял, что застрял между двух реальностей. В одной — стабильность, борщ и вечные упреки по поводу разбросанных носков. В другой — хаос, возвышенные разговоры и вечный страх, что тебя вот-вот разоблачат.
Все решилось само собой. Людмила нашла в моем телефоне переписку с Алисой. Я ждал скандала, но его не было. Она посмотрела на меня с удивлением и сказала:
— Ну, Сереж, поздравляю. Дожил. Типичный кризис среднего возраста.
Потом добавила:
— Кстати, за квартиру надо платить до пятницы. Не забудь.
А Алиса, узнав, что у меня есть жена и ребенок, абсолютно не начала думать о суициде из-за разбитого сердца. Она сказала:
— Как то это буржуазно. Ты оказался недостаточно аутентичным для меня, Серж.
В ее голосе слышалось разочарование. Видимо, я не вписался в ее концепцию трагического романтика.
Теперь я живу один. Иногда Людмила присылает сына на выходные. Иногда я вижу в соцсетях, как Алиса пьет кофе в Берлине. Она выглядит счастливой.
Мой любовный треугольник оказался не треугольником, а каким-то кривым многоугольником. Где все углы оказались тупыми. Или острыми. Я уже и забыл, что есть что.
Но иногда, лежа в одиночестве на диване из так позорно бежавшего из нашей страны скандинавского магазина мебели, я думаю, что одиночество — это не так уж и плохо. По крайней мере, никто не упрекнет тебя в том, что ты купил не ту подставку для зубных щеток. Или что твоя душа недостаточно аутентична для Берлина.