Назвавший Алпатова пользующимся теорией Выготского эрудит один прицепился, видно, к алпатовскому слову «противоположностях», стоящему рядом со словом «сцеплений». Это где-то около Выготского: «столкновение противочувствий». И сцепления и столкновения – некий конфликт.
«Андромеда и Персей — это взаимное влечение сердец. Персей и Медуза — взаимное отвращение, Персей и Пегас — повелитель и верный слуга, Слава и Андромеда — богиня и служанка, Слава и Дракон — небо п преисподняя, Андромеда и Пегас — подобное в противоположностях и т. п. и т. п. В картине заключено так много различных «сцеплений», что все их невозможно исчерпать» (Алпатов).
Что значит – не смотреть вглубь…
По Выготскому сталкиваются два «хорошо» (или два «плохо»), будучи противоположными. А не просто две другости, как по Алпатову.
Что у Крылова ассоциируется со Стрекозой? – Позитив: «Лето красное», «пропела», «Был готов и стол, и дом», «В мягких муравах», «Песни, резвость», «Лето целое всё пела».
А с Муравьём? – Тоже позитив: «работа<…>, «Прокорм<…> и обогре<…>», «дело»». К ним относятся и умопостигаемое: предусмотрительная подготовка к будущему негативу: «зима», «Помертвело чисто поле; Нет уж дней тех светлых боле», «с зимой холодной Нужда, голод».
Обе – крайности. Так жить нельзя! Хоть крайности и хороши, каждая по-своему. – Почему в крайностях жить нельзя? – Потому, что в них позитив превращается в совсем-совсем негатив даже для оценки со своих, крайних, точек зрения. Стрекоза свои хорошести доводит до степени «без души» (Муравья, пожалуй, и убьёт, раз без души, если помешает веселиться). А Муравей – тоже Стрекозу практически убивает, выгнав.
Столкновение двух «плохо» – то же, собственно, что столкновение двух «хоро». Должно быть что-то третье. Ни то, ни то. И характер крайностей порождает Некрайность. Терпимость. Мудрость. И т.д. и т.п.
Алпатов тоже нашёл-таки те два «хорошо», которые есть и в «тексте» картины Рубенса:
«В картине материально переданы и лоснящаяся шерсть коня,
и холодный блеск лат,
и теплота обнаженного тела.
Впечатление выпуклости форм достигается светлыми бликами, густыми полутенями
и темной чертой, обрисовывающей грани предметов.
И вместе с тем грубая вещественность в известной степени снимается ритмическим течением контуров,
лучезарностью и звучностью красок [солнечные пятна на Андромеде от груди и
ниже, на крайнем слева эроте, на щеке и шее Персея, на его броне на животе, на его левом колене, на щите, на лице Медузы, на лбу и левой руке богини Ники, на лице и правой руке эрота около Ники, на гриве Пегаса, на его левом боку, на его крупе слева, на его левой задней ноге, на держащем его эроте]» (Там же).
Но вот что означают найденные Алпатовым в «тексте» картины Рубенса противоречия, какие осознаваемые (и тем уже существующие{!} в обществе) противочувствия они выражают и какой содержательно {!}катарсис выражает их столкновение – на всё это Алпатов не только не посягает, а даже и запрещает посягать:
«В сущности, в эрмитажной картине ничего не происходит. Пытаться определить, что совершает Персей, что хочет сказать Андромеда, что значит нетерпение Пегаса, — значит приписывать ей то, чего из нее извлечь невозможно» (Там же).
А ведь книга его вышла в 1979 году, через 14 лет после публикации «Психологии искусства» Выготского. После чего в учёном мире должна была случиться революция: «приписывать – возможно».
И не только возможно приписывать противочувствия – «текстовым» противоречиям, но и возможно приписывать содержание – сперва неосознаваемому катарсису. Если подобрать нюанс времени создания произведения (здесь год полупровала – из-за поражения при Флерюсе в 1622 году – немецких протестантов, всё же самой возможностью так далеко – до Флерюса – проникнуть во Фландрию обеспечивших снятие испанской осады с Берген-оп-Зома), – если подобрать осознание так, чтоб содержание катарсиса соответствовало означенным противочувствиям.
Для успеха такого (революционного) толкования с данным произведением надо просто увидеть очевидное. Перед нами столкновение двух «не очень хорошо»: 1) вот-вот произойдущего увенчания венком славы (для акта которого нужен народ, а его нет, ибо эроты не в счёт) и 2) вот-вот произойдёт соитие Персея и Андромеды (для акта которого нужно уединение, а его нет: полно эротов тут).
Первое – ну просто очевидно. Через секунду венок окажется на голове у Париса. Второе можно признать, если не закрывать глаза на стыдные нюансы.
1) Верхний слева эрот, притворяясь, что он снимает верёвку, которою была связана Андромеда, заодно снимает с её правого плеча накидку, которая было прикрывала её наготу справа.
2) Внизу слева о Андромеды эрот без никакого прикрытия своих действий отворачивает то же покрытие, что и упомянутый, но уже с левой стороны тела Андромеды.
3) На Андромеде ещё еле остаётся нижняя накидка, светлая. Она ещё прикрывает лобок Андромеды, потому что та накидку придерживает левой рукой. Но! Эту её руку уже берёт своей рукой Персей. – Зачем? – Да затем, чтоб нижнюю накидку с лобка отвести и окончательно возбудться самому и возбудить её, чтоб она не отказывала ему в немедленном совокуплении.
Минуту назад она дрожала, что её сейчас съест чудовище, а через несколько секунд её станет насиловать Персей. Нет, это лучше, конечно, он и красив, вон, и спас жизнь (надо расплачиваться), но так всё в темпе… Она, вон, покраснела от этого всего, и, вроде, не против, по большому счёту. Но они ж не одни!
Рубенс ржёт над нею и Никой. Имея в виду Фландрию и Голландию. Обе – в процессе освобождения от испанского владычества. У обеих не ахти хорошо выходит. У Голландии – немного лучше, у Фландрии – немного хуже. Но у обех выходит главное: достигать свободы для предпринимательской деятельности. Фландрия даже достойна большей похвалы. Она достигает желаемого, поддаваясь, как Андромеда, испанцам. Без войны. Голландия (более принципиальная [ей славу победителя давай]) – с военными потерями. Но насмешки достойны обе. Для чего в идиотическом положении все. Кроме Рубенса, ибо достигнут его идеал – соединение несоединимого: он, например, живя во Фландрии, под испанцами, добился мануфактурного, можно сказать (ибо массового) производства картин. Подмастерья – рисуют всё в картине, он в конце подходит и кладёт несколько мазков. – Картина готова. И – шедевр.
Живя во Фландрии, он, в ней преуспевая, над нею же (над её вёрткостью в материальном отношении) и смеётся больше: Андромеду сделал дебёлой тёткой. В пику (тут Алпатов прав) Филострату:
«Девушка изображена на картине прекрасной, не только потому, что бела она, хотя она в стране эфиопов, но прекрасна она и всем своим видом: своей нежностью она превзошла бы и девушку Лидии, благородною важностью – деву из Аттики, а физическим развитием тела – даже спартанку» (https://coollib.com/b/519168-filostrat-starshiy-kartinyi-opisanie-statuy/read).
Персей у Филострата сообразуется с тем, что «Много тут пастухов», и только «…глаз не спускает с девушки; ветер развевает его накидку – она была пурпурного цвета, но забрызгана пятнами крови и всем, чем на него дохнуло чудовище во время борьбы».
И Рубенс, в пику опять Филострату, Персея позорит, тот в присутствии Ники раздевает Андромеду. И Ника позорится: без публики венчает Персея.
Но Рубенс не только две насмешки сталкивает, но и два «хорошо»: беспринципная вёрткость материальности католической Фландрии и идейный ригоризм протестантской Голландии. И «тестовые» средства выражения того и другого рассеивает на «текст» о том и другом.
.
Алпатов, конечно, и близко не подошёл в применению теории художественности по Выготскому. А Рубенс её, ничтоже сумняшеся, стихийно использовал. Как и все всегда. Она ж описывает объективную действительность: как создаётся художественность, т.е. ЧТО-ТО, словами невыразимое.
Мне, правда, вот, удалось выразить словами. – Так на то за мной многие десятилетия использования этой теории. И то. Я не один час бесплодно просидел перед репродукцией, пока меня не осенило.
Смех сказать. Осенило не во время рассматривания. А при подходе к автобусной остановке, чтоб вернуться домой после дел в центре города. Просто я научился в одно время жить двумя жизнями: тела и духа. Озарения меня настигают в самых невероятных местах. Как Ахматова заметила: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда».
.
Мысль, что Рубенс мог за 300 лет до открытия Выготским пользоваться его законом, находя выход своему вдохновению ЧЕМ-ТО, настолько трудно принять иному, что я подумал, что имеет смысл дать пример такого, стихийного, применения, – раз закон объективен, – к первому произведению искусства (ожерелью из ракушек – 130 тыс. лет назад), раз (по Поршневской теории происхождения человечества) люди и искусство возникли синхронно, при реакции внушаемых бесшёрстных мутантов на внушение шерстистого внушателя: отдать на съедение стаду ребёнка.
И не отдать нельзя. Выгонят из стада, и это смерть. И отдать нельзя – это отодвинутая смерть себе подобных. Полагалось стать стрессу. И от него – тоже неминуемая смерть. Но стресс не случился. Ибо среди мутантных свойств была высоколобость. Мозг под высоким лбом не имел закреплённой эволюцией функции. Туда и разрядился стресс «текстовым» противоречием, выражавшим переживаемое. До того акт внушения проходил успешно. Образом отчаяния от отдачи ребенка на съедение стала нетронутая ракушка. Образом бунта стала ракушка с проделанным в ней отверстием. Соединение многих просверленных (товарками, бесшёрстными самками) ракушек жилкой выразило катарсис. Третье переживание. Не относящееся ни к внушению, ни к подчинению ему или не подчинению. То есть относящееся к чему-то вообще не относящемуся к Этому миру. Миру с условными рефлексами в ответ на стимулы. Это относится к иномирию. Его мы сейчас называем второй сигнальной системой. Она есть только у людей.
В первой сигнальной системе внушаемая отдаёт (или не отдаёт) ребёнка. А теперь она полюёт на внушение (на первую сигнальную систему) и создаёт (вместе с товарками) экстраординарную вещь (подстать неслучившемуся стрессу, эстетическую ценность для второй сигнальной системы), которая имеет и содержательную ценность (художественную): мы – люди (умеем то, что шерстистые, нелюди, не умеют – создавать экстраординарное). Они тогда ещё не догадывались, что люди – означало имение в мозгу второй сигнальной системы, которой у нелюдей не было (из-за отсутствия незадейственного мозга подо лбом).
26 марта 2026 г.