Глава 1
Если бы московский бутик-отель «Постоялый Дворец» на Пречистенке был человеком, он бы носил пенсне, потягивал коньяк и с презрением смотрел на толпу из своего клуба. Он не был шикарен в лощеном понимании этого слова – никаких хрустальных люстр и золотых унитазов. Его шик был в слегка затхлом, милом сердцу старого московского интеллигента маразме. Штучный паркет, скрипевший определенными мелодиями для каждого гостя. Подлинные (что сомнительно), видавшие виды гобелены с охотничьими сценами, от которых веяло не кровью, а нафталином и ностальгией. И запах – сложный коктейль из старых книг от Южакова и Граната[1] до БСЭ, дорогого паркетного дерева различных пород со всего мира и легкого аромата жареного лука из чебуречной по соседству, который здесь тщетно пытались вывести на протяжении двадцати лет. Надо отметить, что особенностью отеля был безусловно его контингент, который обновлялся не так быстро, как в других столичных отелях. Некоторые постояльцы жили годами или останавливались в отеле с завидным постоянством периодически на различные сроки.
Управлял этим шедевром туристической инфраструктуры Антон Викторович Полубояринов, мужчина лет пятидесяти, с лицом заслуженного дипломата, пережившего три покушения и одну несчастную любовь. Он знал всех и вся. А эти «все и вся» на момент данного повествования представляли из себя следующее разношерстное сообщество. Остановимся на основных и наиболее колоритных его представителях, знание о каждом из которых во всех подробностях и хранил в себе, как в сейфе швейцарского банка, Антон Викторович.
Глава 2
Первым по праву был профессор Алябьев Николай Ильич, проживающий в номере 312, был мужчиной лет семидесяти, сухим как щепка, поджарым, с осанкой бывшего кадрового военного. Одет в неизменный потертый твидовый пиджак с кожаными нашлепками на локтях, из-под которого вечно выглядывает жилетка с набитыми карманами. Лицо – маска интеллектуального сарказма с пронзительными, блестящими глазами. Руки с длинными, нервными пальцами, будто бы в чернильных пятнах, хотя чернилами он не пишет уже лет двадцать. В отеле живет уже пять лет, с тех пор как сдал свою квартиру в центре приезжим «новым русским» за бешеные деньги. Эти деньги позволяют ему существовать в «Постоялом Дворце» – его последнем прибежище старой Москвы, которую он помнит и по которой тоскует.
Николай Ильич был «ископаемым московским интеллигентом в резервации». Историк, некогда гремевший на всю страну, ныне – живой памятник самому себе. Он пописывал мемуары, которые никто никогда не издаст, ибо автор помнил слишком много и о слишком многих.
Каждое утро ровно в 8:00 профессор требовал в номер кофе и стопку армянского пятизвездочного (не менее) коньяка «Арарат». Не для опьянения, а «для тонуса сосудов». Сопровождал это чтением свежего номера «Литературной газеты», которую он называл «последним оплотом здравомыслия в стране победившего гламура».
Говорил Николай Ильич витиевато, с придыханием, любил ввернуть французскую или латинскую цитату. Обращался ко всем на «вы», даже к горничной Вале. Услышав по телевизору выступление какого-нибудь чиновника, закатывал глаза и бормотал: «О, варвары у ворот! И не просто у ворот, а уже в совете директоров!»
Он тайно коллекционировал безделушки в стиле советского ампира, которые приносил ему из «Ломбарда» на Арбате главный портье. Считал, что никто не знает о его коллекции хрустальных слоников.
Относился к персоналу отеля как к младшим, но уважаемым товарищам по несчастью.
Вторым заметным персонажем был депутат Инвалитов Петр Семенович, заселялся в люкс «Чехов» с завидным постоянством наездами, обычно перед важными голосованиями или для проведения «неформальных встреч». Это был мужчина плотного телосложения, лет пятидесяти пяти, с лицом, на котором навсегда застыло выражение озабоченного высокомерия. Костюмы избранник народа носил дорогие, но безвкусные. Казалось, что они ему чуть-чуть жмут в плечах. Волосы – густые, иссиня черные, явно работа дорогого мастера-«колориста». Пахло от Петра Семеновича всегда миксом дорогого парфюма и сигарного аромата, который въелся и перемещался за ним, как хвост за кометой.
Этакий «Региональный барин на покорении столицы». Приехал из сибирского региона, где был «хозяином города», а в Москве чувствовал себя провинциалом, что рождало в нем комплекс и желание самоутвердиться.
Пунктик - температура в номере. Требовал, чтобы она была ровно +23°C. Его помощник, тощий юноша Матвей, регулярно ставил термометр на все поверхности и докладывал: «Петр Семенович, в районе кресла – двадцать два и девять!»
Говорил всегда громко, властно, но в его интонациях сквозила неуверенность. Любил выражения: «Я человек простой, но!..», «Вам сверху виднее, конечно, но я вот как думаю…». Общается с миром через Матвея: «Матвеюшка, объясни ка им, что я хочу!», «Матвейка, почему в моем номере пыль?!»
Обожал все «элитное», но разбирался в этом плохо. Употребляемые цитаты не всегда внушали уверенность, что их носитель до конца понимает их смысл.·
К работникам отеля относился как к обслуживающему персоналу в худшем смысле этого слова. Для него они – невидимые сущности, которые должны предугадывать его желания.
Третьим харАктерным персонажем была «Верочка» – Вера Павловна Стерлядьева, проживавшая в номере 207 с романтическим названием «дамский уголок» уже лет десять и, похоже, считавшая его своим «sweet home». Жила в отеле постоянно, имея никому не ведомый источник доходов, который являлся темой для самых изощренных сплетен среди персонала.
Вера Павловна была дамой значительно постбальзаковского возраста, которая яростно и безнадежно с этим возрастом боролась. Лет под шестьдесят, но выглядела на хорошо сохранившиеся сорок пять. Рыжеватое каре, подозрительно лишенное седины. Одевалась ярко, следуя последним трендам в молодежной моде (не чуралась леопардовых угов, розовых бомберов, кислотных худи в черепах из стразов Сваровски и тому подобных атрибутов подиумной субкультуры) что зачастую создавало довольно комичный эффект. Лицо имела подтянутое, тонкое, с маской причастности к чему то сакральному, которую периодически сменяли внезапные вспышки азарта.
Это была «Профессиональная невеста с советской закалкой». В прошлом – артистка из провинции, вдова то ли дипломата, то ли крупного партийного бонзы. После развала советской империи осталась с хорошим вкусом и неплохими связями.
Каждый день с пяти до семи, как будто в соответствии с каким то неведомым ритуалом, она принимала в своем номере «гостей» – пожилых, но состоятельных мужчин. Это была не проституция в вульгарном смысле, а нечто более тонкое – платонический флирт с бесконечными витиеватыми комплиментами, изысканным китайским чаем с дорогим конфитюром и полупрозрачными намеками на былые и «возможные в будущем» связи. Мужчины уходили совершенно очарованные с отягощенным надеждой сознанием и значительно облегченным портмоне.
Говорила Верочка томным, сладким голосом, называя всех «милый мой дружочек», «золотце мое». Иногда любила ввернуть: «А я помню, в восемьдесят третьем, на приеме в посольстве…» или «Мой покойный муж, светлая память…». Все ее разговоры были тонко сплетенным орнаментом из статусов, намеков и несбыточных надежд.
Как и все женщины значительно перешедшие во вторую половину жизни, Вера Павловна тайно и банально завидовала молодым и красивым. Обожала сплетничать со служащими отеля, пытаясь выведать у них секреты других постояльцев, относясь к ним при этом снисходительно, как к прислуге, с заметным высокомерием. Не подозревая при этом, насколько секьюритизирована данная информация в этом прибежище одиноких и не очень путников.
Следующий социальный слой был представлен семьей Липкиных - Борисом и Ириной, снявшими номер 215 на неопределенный срок на время проведения евроремонта (уже люто им ненавистного) в их квартире, купленной в ипотеку на тридцать лет. Было ощущение, что ремонт продлится в срок, сопоставимый со сроком ипотеки. Он – лет сорока, уставший, чуть обвисший мужчина в очках и немодном растянутом свитере. Она – поджарая, как борзая, нервная блондинка с идеальным макияжем и глазами, в которых читался вечный упрек. Они были типичными «Московскими интеллигентами, попавшими в капкан ипотеки и быта». Оба когда-то были перспективными филологами, ныне он – редактор в скучном издательстве, она – PR-менеджер в какой-то корпорации, ненавидящая свою работу.
Каждый вечер ровно в 23:00 у них начиналась ссора. Повод всегда пустяковый: он не так посмотрел на официантку, она потратила слишком много денег на какую-то безделушку. Крики, упреки, хлопанье дверью. Ровно в 00:30 – примирение. Швейцар, как хронометр, к 00:25 подкатывал к их двери тележку с шампанским и клубникой.
Их диалоги – это классический спор двух людей, которые говорят на разных языках.
Она: «Ты вообще меня не слушаешь! Ты живешь в своем мире!»
Он: «Ира, я просто устал. Мы же договорились…»
Она: «Договорились! Вечно у тебя эти договоренности! А чувства? А страсть?»
Они оба тайно мечтали о разводе, но их удерживала совместно взятая ипотека и страх одиночества.
В отеле они чувствовали себя «не в своей тарелке». С персоналом были вежливы, но отстраненны.
Завершим наше исследование наиболее ярких представителей «Постоялого Дворца», представителем еще одного очень разросшегося в последнее время слоя населения: «Молодой человек с ноутбуком». Звали его Кирилл Стиллобатов и заселял он номер 111, самый маленький и недорогой.
Юноша (на мужчину в свои двадцать пять он явно не тянул, судя по всему он еще даже не брился) был весьма бледен, худ, с потухшим взглядом и наушниками на шее. Одет в простые затертые джинсы и худи неопределенного цвета, которые он, кажется, не снимал никогда.
Это был типичный «Цифровой кочевник, заблудившийся в офлайне». Чем он занимался – загадка. Говорил, что работает в IT, «в крипте», «занимается трейдингом» или «разрабатывает стартап». На самом деле, его деятельность явно не приносила серьезных доходов, но он искренне верил в грядущий прорыв.
Проживал в отеле неделями, выходя из номера только за едой (обычно это была пиццы) или чтобы расплатиться наличными с курьером (картой почему-то не платил). День и ночь напролет сидел за ноутбуком, мерцание экрана которого – его единственный источник света. Периодически вскакивал и начинал нервно расхаживать по комнате, что-то бормоча себе под нос и напоминая Раскольникова, решившего все таки зарубить старушку процентщицу.
Говорил парень обрывисто, его речь как Амазонка пираньями, кишела терминами: «блокчейн», «крипта», «искусственный интеллект», «контент», «монетизация». На любую реплику горничной «Убираться?» Отвечал испуганным: «Нет-нет, я сам!» и захлопывал дверь.
При всем этом молодой человек тайно писал лирические стихи в свой телеграмм-канал, имеющий тридцать подписчиков. Считал, что он – непризнанный гений, и ждал своего часа.
Персонал относился к нему с легким подозрением и жалостью. Он – призрак, которого все знают в лицо, но о котором ничего не знают.
Глава 3
Вот собственно все это и знал Антон Викторович Полубояринов про постояльцев, включая всякие мелочи вроде времени начала ссор супругов Липкиных и заканчивая категорическим нетерпением депутата Инвалидов к цветам в номере.
Негласные законы «Постоялого Дворца» были строже армейского устава. Горничные – тихие, невидимые, как тени. Шеф-повар – гений, но с причудами, готовил только то, что считал нужным. Портье – хранитель ключей и секретов, лицо непроницаемое, как скала. И главное правило: никаких скандалов, никакой публичности. Отель был оазисом спокойствия для тех, кто мог себе это позволить.
И вот в этот отлаженный подернутый временем мирок, как бриллиант в лужу, упала наша героиня Ася.
Глава 4
Антон Викторович смотрел на анкету, как кролик на удава. Девушка сидела напротив, скромно сложив руки. Одета была просто, в неброскую юбку и блузку, но кого можно было обмануть этими тряпками из простого, но чертовски дорогого итальянского хлопка? Ее осанка, легкая, почти незаметная привычка смотреть чуть свысока, ухоженные руки со скромным но идеальным маникюром – все кричало: «Эй! Я не из вашей компании!»
– Ася… Анатольевна? – прочел Антон Викторович.
– Да, – улыбнулась она. Улыбка была ослепительной и абсолютно неискренней.
– Опыт работы… горничной… отсутствует? – он сделал ударение на слове «горничной», давая понять соискательнице, что отсутствие данного факта в биографии является чуть ли не клеймом позора на всю оставшуюся жизнь даже без учета сиюминутных реалий.
– Но я очень трудолюбива! И быстро учусь, – парировала Ася.
Антон Викторович вздохнул. Резюме было пустым, как бутылка после депутата Инвалитова. Школа – какая-то швейцарская «College Beau Soleil», непонятные курсы – «Ecole des Arts de la Sorbonne» в Париже. Ни одного намека на серьезную работу.
– Ася Анатольевна, вы понимаете, что работа горничной – это не только заправить кровать. Это тяжелый физический труд. Уборка, санузлы, иногда… неприятные моменты.
– Я готова, – блеснула она глазами с таким вызовом, будто он предложил ей не мыть унитазы, а возглавить как минимум один из департаментов Министерства по туризму.
Тут в кабинет постучали и после громкого: «Да, да» вошел высокий мужчина, похожий на крысиного короля, с папкой в руках. Это был Дмитрий Ермолаевич Туманов (за глаза коллеги его называли «Димер»), главный портье, что называется ходячая энциклопедия отеля и его неофициальный идеолог, да и вообще кладезь местной мудрости. Поговаривали, что он всю жизнь в гостиничном бизнесе, но когда то закончил Физтех.
– Антон Викторович, насчет поставки постельного белья от…
Он замолчал, увидев Асю. Его опытный глаз, за годы работы отфильтровавший тысячи гостей, уловил какой то подвох. Он видел разных девушек из богатых семей – капризных, избалованных, высокомерных, надменных. Эта же была другой. В ее взгляде он прочел не наглость, не тем более высокомерие. Это был (Димер даже удивился) азарт. Да, именно азарт. Причем азарт ребенка, который решил поиграть в шпионов.
Пока Антон Викторович отвлекался на Димера, Ася незаметно достала из кармана и положила на стол новый, сверкнувший как глаз змея искусителя iPhone последней модели.
– Кажется, вы обронили, – сказала она, глядя на портье.
Дмитрий Ермолаевич автоматически потрогал свой карман, где лежала его верная, потертая «Нокиа 3210», и остолбенел от столь дешевого, но безотказного трюка. Антон Викторович посмотрел на телефон, потом на Асю, и в его голове что-то щелкнуло. Он вдруг понял. Эта девица – дочь. Олигарха. Анатолия Дормана, того самого, чье лицо с улыбкой хищника регулярно мелькало в российском Forbes. У него была одна-единственная дочь, которую он, по слухам, боготворил и от всего оберегал.
И эта дочь пришла к нему, в «Постоялый Дворец», мыть заблеванные сортиры.
Антон Викторович почувствовал, как его мир, такой прочный и предсказуемый, пошатнулся и дал трещину. Он собрался с мыслями.
– Хорошо, – сказал он, сдаваясь. – Испытательный срок. Неделя. Дмитрий Ермолаевич познакомит вас с коллективом. И… Ася Анатольевна… – он посмотрел на нее строго, – никаких выходок. У нас тут строгие правила.
Девушка засияла, как начищенная асидолом бляха новобранца перед строевым смотром.
– Спасибо! Не пожалеете!
Когда она вышла, в кабинете повисло тягостное молчание.
– Антон Викторович, – тихо произнес главный портье, – да она же… того…дочь…
– Я знаю, любезный, знаю, не нагнетайте, и без вас волнительно – устало перебил управляющий. – Господи, пронеси. Только бы без скандала с папашей.
Глава 5
Коллектив встретил новенькую с подозрением. Горничные – Валя, женщина с золотыми руками и железным характером, и молодая, робкая Света, молчаливая мать-одиночка, – сразу почуяли неладное.
– Смотри какая нежная, – фыркнула Валя, наблюдая, как Ася неуклюже пытается надеть новую тряпку на швабру. – Руки-крюки. Дольше недели не протянет.
Первые дни были катастрофой. Ася не умела заправлять кровать так, чтобы ни одной складки. Она путала чистящие средства, и вместо того чтобы вывести пятно, превращала его в шедевр абстрактной живописи. Однажды она попыталась помыть зеркало средством для чистки стеклокерамики, и оно покрылось мутными разводами.
– Детка, – с нажимом сказала ей Валя, – тут не галерея, чтоб картины развешивать. Тут работать надо. Или ты думаешь, нам тут за красоту платят зарплату?
Ася лишь стискивала зубы и молча переделывала. Но ее провалы были не главным. Главным было ее поведение. Она нарушала все негласные законы.
Например, правило невидимости. Пронося по коридору стопку полотенец, она могла заглянуть в приоткрытую дверь номера 312, где профессор Алябьев мучился над статьей, и сказать:
– Простите, вы знаете, у вас просто удивительная осанка! Вам обязательно нужно кресло с поясничной поддержкой. Я как-то в Милане видела…
На что профессор, с которым у Аси завязались странные отношения, снисходительно выслушав ее совет по эргономике, изрекал примерно следующее: «Милое дитя, осанка – это не только позвоночник. Это, прежде всего, осанка духа! А у вас, я вижу, дух бунтарский. Это похвально, но утомительно».
А однажды она вступила в дискуссию с шеф-поваром о правильности приготовления конфи из утки, на что тот, багровея, прошипел: «Мадемуазель, на кухне я – Бог, а вы пока что… пыль сметаете с антресолей!»
Но самый грандиозный скандал назревал вокруг депутата Инвалитова.
Глава 6
Депутат Инвалитов был тяжелым клиентом. Он требовал, чтобы в его номере было +23 ровно, не градусом больше или меньше. Он требовал, чтобы вода в мини-баре была определенной марки, которую привозили под заказ. И он терпеть не мог, когда горничные задерживались в его номере дольше пяти минут.
В тот день убираться должна была Света. Но ее трехлетний сын заболел, и она ушла пораньше. Номер депутата оказался на Асе.
Она вошла, вооружившись шваброй и тряпками, и ахнула. Номер был выдержан в стиле «новорусский шик»: темное филенчатое, а местами даже резное дерево, бронза, ковер с вызывающе крупным узором. На столе стояла пустая бутылка дорогого виски и пепельница, набитая окурками сигар.
Алиса принялась за работу. Она вытерла пыль, пропылесосила ковер, прибрала ванную. И тут ее взгляд упал на интерьер. Ее художественное образование, спавшее до поры, вдруг проснулось.
«Боже, какая безвкусица, – подумала она, окидывая взглядом тяжелую люстру. – Этот ампирный подсвечник абсолютно не сочетается с «артдекошным» журнальным столиком. И эти шторы… Убийцы света».
Она не выдержала. Она передвинула диван на полметра, чтобы он лучше ловил свет из окна. Перевесила картину (подлинник, кстати, довольно средненький маринист) на другую стену. Убрала уродливую вазу с искусственными цветами в гардероб. А на ее место из холла стащила скромный, но изящный фарфоровый кувшин, который стоял там для красоты.
Она закончила как раз в тот момент, когда дверь номера открылась, и на пороге возник депутат Инвалитов в сопровождении своего тщедушного помощника.
Увидев перестановку, депутат остолбенел. Его лицо стало цвета спелой свеклы.
– Это что?! – прогремел он. – Что вы тут натворили?! Где моя ваза?!
Ася, не смущаясь, вытерла руки о фартук.
– Аркадий Петрович, ваша ваза нарушала всю цветовую гармонию пространства. Она кричала. А теперь взгляните – свет падает идеально, акцент смещен на картину, которая, честно говоря, не лучшая работа в стиле Айвазовского, но в этом ракурсе смотрится…
– Молчать! – взревел Инвалитов. – Антон Викторович! Ко мне! Немедленно!
Через пять минут в номере был полный состав руководства. Антон Викторович, бледный, как полотно, извинялся, Димер безуспешно пытался найти спрятанную вазу, а помощник депутата судорожно искал в интернете номер телефона отца Аси.
Сама виновница торжества стояла с видом искусствоведа, защищающего диссертацию.
Глава 7
Кабинет Антона Викторовича. Вечер. Приглушенный свет.
– Увольняю, – сказал управляющий, не глядя на Асю. – Естественно, без выходного пособия. Вы понимаете, что вы натворили? Инвалитов грозится подать в суд! Он кричал о вторжении в частную жизнь, о порче имущества!
– Но я же улучшила его жизнь! – искренне не понимала Ася. – Теперь в его номере дышится легче!
– Ему и так дышалось хорошо! Он платит за этот номер бешеные деньги, чтобы дышать так, как он хочет! А не так, как хочет какая-то… горничная!
В его голосе впервые зазвучали злые, не чиновничьи, а человеческие нотки.
– Вы думаете, это игра? Что мы тут куклы в вашем кукольном домике? Здесь люди работают! Валя на двух работах крутится, чтобы сына в институт засунуть! Света одна ребенка растит! А вы пришли… развлечься! Понять «жизнь простого народа»! Да вы ее и близко не видели, эту жизнь!
Ася слушала, и ее надменное выражение лица понемногу таяло. Она смотрела на этого уставшего, раздраженного человека, на его кабинет с папками и выцветшей фотографией гравюры какого-то старинного особняка, и что-то в ней перевернулось.
– Антон Викторович, – тихо сказала она. – Я не играю.
– А что же вы делаете? – едко спросил он.
Она замолчала, подбирая слова.
– Мой папа… Он считает, что деньги решают все. Что он может купить мне любую жизнь. Я учусь в институте, который он выбрал. Я встречаюсь с парнями, которых он одобряет. Я живу в мире, который он для меня построил. Мне… скучно. Мне душно. Я хотела понять, могу ли я что-то сама. Хотя бы заправить кровать. Без папиных денег, без его имени. Просто я.
В кабинете воцарилась тишина. Антон Викторович смотрел в окно, на темнеющую Пречистенку.
– Понимаете, какая штука, Ася Анатольевна… – начал он уже спокойнее. – Самостоятельность – это не только когда ты делаешь то, что хочешь. Это еще и ответственность за последствия. Вы сегодня подвели весь коллектив. Из-за вашего жеста Инвалитов может нас опозорить.
Тут дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Дмитрий Ермолаевич. На его обычно каменном лице играла странная улыбка.
– Антон Викторович… Инвалитов… он…
– Что? Подает в суд? Звонит в Роспотребнадзор?
– Нет. Он… требует, чтобы эта горничная… – Димер кивнул на Асю, – приходила к нему убираться каждый день. И чтобы больше ничего не трогала. Только пыль вытирала. Но… он оставил перестановку. Говорит, жена позвонила, похвалила, что он, наконец, проявил вкус.
Антон Викторович медленно опустился в кресло. Его мир трещал по швам.
После случая с Асей Инвалитов стал цитировать ее слова про «гармонию пространства», не понимая до конца их смысла, но чувствуя, что это «звучит солидно».
Глава 8
На другой день Ася, застигнутая профессором Алябьевым в момент попытки вывести пятно с дивана в холле, получила импровизированную лекцию. К ним даже подсел праздно шатающийся, что на него было совершенно не похоже, заинтересовавшийся и заметно проникшийся к Асе Инвалитов. Алябьев тоном экскурсовода Русского музея заявил тогда:
– Милая моя девочка! Вы пытаетесь уничтожить следы бытия! Это пятно – не грязь. Это – материальное свидетельство того, что здесь, в этой точке пространства, кто-то жил, волновался, проливал… хм, допустим, борщ. Это – история!
На что Ася с энтузиазмом откликнулась:
– Но профессор, эстетика! Визуальный ряд должен радовать глаз! Вот, например, если бы мы перетянули этот диван в бархат цвета «пыльный розовый» из палитры известного европейского производителя красок «Ван Гог»…
Вмешался Инвалитов с важным видом:
– Девушка права, Николай Ильич! Визуал – это важно! Я вот после вашей… гм… перепланировки моего люкса, так сказать, взглянул на вещи по-новому. Заказал себе такой же фарфоровый… этот… как его…
На что профессор отреагировал с усмешкой:
– Кувшин, Петр Семеныч. И, позволю себе заметить, ваше внезапное прозрение в области искусствоведения столь же впечатляюще, сколь и неожиданно. Будто бы глянули в монокль и увидели не то, что показывают, а то, что хотелось бы увидеть.
– Я человек простой! – Надулся Инвалитов. – Но я чувствую, где хорошо, а где плохо! Раньше в номере было просто дорого. А теперь… с изюминкой! Я жене фото отправил – она в восторге! Говорит, наконец-то у тебя появился вкус!
Алябьев как бы пропустив мимо ушей депутатский пассаж, наклонился к Асе:
– Вы видите, дитя мое? Вы совершили тихий переворот. Не конституционный, заметьте, а эстетический. Что, впрочем, для нашей действительности куда опаснее.
– Я просто хотела, чтобы было красиво. – скромно ответила Ася.
– Что есть красота? – философски усмехнулся Алябьев? - извечный вопрос. И, как видите, ответы на этот вопрос могут быть диаметрально противоположны. От борща на диване до пыльного розового бархата.
Глава 9
Жизнь продолжалась. Как то утром в тесноватый лифт одновременно зашли профессор Алябьев с легким пятизвездочным амбре, депутат Инвалитов с важным видом и Вера Павловна в облаке парфюма, которое, казалось, можно было потрогать руками и отогнать. Между вторым и третьим этажами лифт, видевший Есенина или Маяковского, неожиданно издал странный звук, напоминающий крик о помощи, который мог бы издать умирающий киборг в голливудском фантастическом блокбастере. Реакция присутствующих долго не заставила себя ждать.
Вера Павловна, включая режим «слабой женщины», воскликнула с чувством:
– Ах, милые вы мои! Я так не люблю эти замкнутые пространства! Мой покойный муж, светлой памяти, всегда говорил: «Верочка, лифты – это капканы для одиноких дам!» Он, знаете, в ЮНЕСКО работал…
Секунда и вот уже профессор Алябьев брезгливо поморщившись метнул свой томагавк в голову несчастной вдовы:
– Сударыня, успокойтесь. Вам кислорода не хватит. А он, между прочим, в подобной ситуации – ресурс не просто конечный, а быстро конечный, учитывая количество жертв. Впрочем, как и терпение.
Не реагируя на милый диалог сокамерников депутат Инвалитов уже орал в трубку:
– Матвей, мать твою! Что с гребным лифтом?! Что значит «застрял»?! Я на совещание к министру опоздаю! Объясни им, что я человек государственный! У меня каждая минута на счету!
И, отключившись, тяжело дыша и оглядев капкан, заявил присутствующим, как на предвыборном собрании:
– Архаизм! Технический архаизм! В нашем регионе я лично инициировал программу «Современный и комфортный лифт – в каждый подъезд»! А тут… бутик-отель… И это…
Алябьев, как бы между прочим сухо бросил, устремив свой орлиный взор в потолок:
– Петр Семенович, ваша программа, бесспорно, заслуживает всяческих похвал. Однако, как говаривал Ключевский, «история – это не учительница, а надзирательница: она ничему не учит, но сурово наказывает за незнание уроков». Урок же сего заведения в том, что оно – антипод вашей программы. Здесь ценят архаизм. Здесь в нем и есть суть.
Вера Павловна зачирикала, проводя рукой по стене кабины лифта, покрытой растительными узорами в стиле артдеко:
– Ах, профессор, как вы точно подметили! В этом есть своя изысканная деградация! Прямо как в том самом парижском отеле на Монмартре, где я останавливалась еще в восьмидесятые… Там тоже лифт был старенький, но какой шарм!
Окончательно сбитый с толку Инвалитов прогудел:
– Какая еще дегра… Шарм? В том, что я опоздаю?!
В этот самый момент лифт с рывком тронулся, издал более спокойный удовлетворенный звук, и поехал дальше. Двери открылись на этаже и впустили потоки свежего воздуха со слегка уловимым запахом жареного лука.
Алябьев, проигнорировав порыв встрепенувшейся пожилой гейши с душой старлетки, вышел первым, бросив через плечо:
– Не волнуйтесь, Петр Семенович. Министры, как и лифты, имеют обыкновение задерживаться. Это, если хотите, тоже традиция.
Глава 10
В один из тех прекрасных летних московских вечеров Вера Павловна устраивала вечерний «салон» в холле, угощая чаем заезжего галериста. Рядом, за своим столиком, сидели Липкины. У них как раз подходила к концу фаза «затишья перед бурей». Старинные напольные часы с боем и обновленным китайским механизмом, стоящие в холле, как одинокий айсберг в ожидании своего Титаника, показывали 22:55.
– Борис, я не понимаю, ты вообще смотришь, куда кладешь сахар? - вдруг неожиданно воскликнула Ирина, жестко глядя на мужа. - Рядом с моей чашкой! У тебя всегда так – нет чувства границ!
– Ира, это просто сахар. Общий сахар. Для всех. - довольно небрежно со вселенской усталостью в голосе отреагировал супруг.
Вера Павловна обратилась своему гостю, сладким, но хорошо слышным шепотом:
– О, бедные детки… Современные браки, знаете ли… Нет той тонкой духовной работы над отношениями. Мой покойный муж (он несколько лет проработал в ОБСЕ) и я, мы всегда находили общий язык в искусстве. Мы могли молча смотреть на один и тот же шедевр к примеру в Лувре, ну или в галерее Уфицци, и понимать друг друга без слов.
Реакция Ирины была мгновенной. Вспыхнув, как майская молния, Ирина в качестве разминки перед предстоящим одиннадцатичасовым поединком со своим благоверным, плеснула в лицо Вере Павловне желчью, чеканя каждое слово:
– Вера Павловна, не всем дано жить в мире шедевров! Некоторым приходится жить в мире грабительской ипотеки и мужа, который не может пройти мимо мясного отдела, супермаркета не купив полкило самой дешевой и ужасной колбасы!
Борис встал:
– Ира, прекрати! Извините, Вера Павловна.
Вера Павловна обмахиваясь веером, включила сострадание восьмидесятого уровня:
– Ничего, ничего, милый мой. Я все понимаю. Жизнь – она, знаете ли, не всегда пьеса Чехова. Чаще – какой-нибудь банальный сериал.
В этот момент мимо столиков, сгорбившись, с упаковкой быстрозаварной корейской лапши в руках, пробирался «Молодой человек с ноутбуком» из 111- го Кирилл Стиллобатов.
Ирина уже закипая, бросила мужу:
– И вот, смотрите, Борис! Молодежь! Сидит сутками в своей норе, в телефоне, в компьютере! Никаких живых эмоций! Никаких страстей! Глаза мертвые!
Юноша остановившись посмотрел на Ирину пустым взглядом и произнес:
– У меня тут как раз пассивы по криптопозиции горят. И нейронка генерирует не тот контент. Эмоций выше крыши.
Затем он сделал какой то неопределенный жест рукой в воздухе и продолжил свое движение к лифту навстречу криптовалютной лапше.
Все замолкли в легком ступоре. Из-за стойки портье материализовался Дмитрий Ермолаевич с бутылкой шампанского в ведерке. Он с каменным лицом подкатил тележку к разминающимся перед поединком супругам Липкиным и не менее каменным голосом спросил:
– Супруги Липкины? По вашей традиции. Ровно в 00:30. Вам «Вдову Клико» или, как в прошлый раз, «Дом Периньон»?
Ирина и Борис посмотрели на шампанское, потом друг на друга. Через секунду они уже шли к лифту, бросив в один голос:
- У двери оставите…
Эпилог
Прошел месяц. Ася все еще работала в «Постоялом Дворце». Она так и не научилась идеально заправлять кровать – Валя делала это за нее, ворча, но уже без злобы. Зато Ася организовала для всего персонала курсы английского с носителем языка, который оказался ее бывшим репетитором. Она незаметно помогла Свете устроить сына в хороший детский сад, «потому что у папы там (непонятно, правда, где там) якобы есть знакомые».
Она больше не переставляла мебель в номерах, но как-то раз шеф-повар, к всеобщему удивлению, подошел к ней и, кряхтя, спросил: «Ну, и как тебе мой новый террин? По специям окей?»
Однажды вечером к отелю подкатил черный, матовый, зловещего вида «Бентли». Из него вышел Анатолий Дорман, тот самый олигарх. Он был без свиты. Он вошел в лобби и, к ужасу Пал Палыча, направился прямо к лифту.
– Молодой человек! – взмолился портье. – Вы к кому?!
– К дочери, – буркнул Дорман. – Говорят, у вас тут она полы моет. Хочу посмотреть на это диво.
Он спустился в служебное помещение на минус первом этаже, где горничные пили чай. Увидел Асю в униформе, с тряпкой в руках, сидящую за столом с Валей и Светой. Женщины спорили. Он постоял минуту в дверях, покачал головой, развернулся и ушел.
В лобби он столкнулся с Антоном Викторовичем.
– Вы управляющий? – спросил олигарх.
– Да, – ответил Антон Викторович, готовый ко всему.
– Держите, – олигарх сунул ему в руку толстую, хрустящую пачку банкнот. – Это… на шторы новые. Или на премию персоналу. Только чтоб она тут еще поработала. Пусть… пусть научится. А то с жиру бесится.
И он ушел.
Антон Викторович стоял с пачкой денег в руке и смотрел на гобелен с охотничьими сценами. Ничего не изменилось. Паркет все так же скрипел, с улицы все также тянуло жареным луком, профессор Алябьев требовал свой утренний коньяк, а депутат Инвалитов хвастался перед гостями своим «авторским дизайном» номера.
Но что-то изменилось. В воздухе витало легкое, почти неуловимое чувство абсурда. И Антон Викторович вдруг понял, что этот абсурд – его, Антона Викторовича Полубояринова, новая, самая стабильная и самая необъяснимая реальность. Он вздохнул, спрятал деньги в сейф и пошел разбираться с внезапно сломавшимся лифтом. Жизнь, как всегда, брала свое.
[1] Больша́я энциклопе́дия: Слова́рь общедосту́пных све́дений по всем отрасля́м зна́ния под редакцией С. Н. Южакова — российская универсальная энциклопедия, выпущенная книгоиздательским товариществом «Просвещение» (Санкт-Петербург) совместно с Библиографическим институтом (Лейпциг, Вена). 1900 год.
«Настольный энциклопедический словарь» товарищества «А. Гарбель и К°», выходивший в Москве с 1891 года. С 4-го тома издание словаря было продолжено товариществом «А. Гранат и К°».