Фамилия его была Жуковсков. Ну ладно бы Жуков или, на худой конец, Жучков, а так… Будто его предка, отчаянного семинариста, во время раздачи фамилий заела надоедливая муха, и он, замешкавшись, получил нечто среднее между насекомым и названием провинциального города. Эту фамилию Виктор Викторович таскал всю жизнь, как мешок с гнилой картошкой, и к шестидесяти с лишним годам она въелась в него намертво, определив и сутуловатую, жучью осанку, и вечную готовность втянуть голову в плечи от очередного жизненного щелчка.
Щелчки же, надо сказать, сыпались на него с завидным постоянством. Особенно здесь, на даче в Жаворонках, которая больше походила не на место отдыха, а на гигантский, заброшенный холст, засиженный мухами, опутанный паутиной старческих амбиций. Мастерская, пристройка с огромным окном во всю стену, была единственным оплотом его суверенитета. Здесь пахло масляными красками, скипидаром и затхлой славой — той самой, что остается от былой известности, как запах дорогих духов от пустого флакона.
И была в этом царстве запахов и теней своя царица — Лиза, его дочь. Ей было одиннадцать лет, но по интенсивности существования она перекрывала с лихвой всех обитателей дачного поселка, вместе взятых. Она влетела в мастерскую, как шаровая молния в широченных штанах и с бантом размером с парашют.
«Пап! Папка! Ты не представляешь!» — закричала она, не дав ему оторваться от мольберта, на котором отец пытался реанимировать очередной пейзаж. — «Мама опять красится! Я видела! Тени! И губы! В половине шестого вечера! Это же ненормально!»
Виктор Викторович вздохнул и отложил кисть. На палитре краски застывали с таким видом, будто и не надеялись на лучшее.
«Лиза… Может, у нее… встреча?» — пробормотал он, чувствуя себя предателем.
«Встреча!» — фыркнула дочь, сверкнув на отца глазами, в которых плескалась безграничная, почти истеричная преданность. — «Она встречается с этим… своим меценатом! С этим Артурчиком! У которого машина цвета больного зуба! Я все знаю!»
«Галеристом, Лиза, не меценатом. И, кажется, Артуром, а не Артурчиком».
«Артурчик!» — стояла на своем царица. — «Он на тебя похож. Только моложе. И волосы есть. И он не ходит в растоптанных тапках помнящих мамонтов».
Вот это было ударом ниже пояса. Ниже всяких поясов. Виктор Викторович машинально посмотрел на свои ноги, обутые в войлочные шлепанцы, из которых торчали пальцы с желтыми ногтями, похожие на старые грифели. Да, с волосами была беда. А с Артуром, галеристом новой формации, который говорил «круто» и «дико» даже о мазне какого-нибудь авангардиста, изображавшего банки с томатной пастой в окружении разноцветных чипсов, — беда была еще большая. Он, Жуковсков, когда-то писавший портреты депутатов и лауреатов всех мастей, теперь был никому не нужен, кроме как этому самому Артуру, который вел переговоры в основном с Ольгой, его женой.
Мысль о жене заставила его вздрогнуть. Ольга…Оля… Ее красота, когда-то ошеломляющая, как неожиданный удар молнии, теперь стала похожа на последствия этого удара — все то же напряжение в воздухе, но света уже нет, только грозовое предчувствие и полуобморочное состояние. Их брак давно превратился в нечто среднее между стендапом и затяжной позиционной войной на истощение. Он был истощен и проигрывал по всем направлениям.
Вечером грянул скандал. Ни о чем, по пустячному поводу. Не громкий, не яростный, а тихий, шипящий, как проколотая шина.
«У меня встреча с Артуром, — сказала Ольга, после короткой перепалки стоя на пороге гостиной в легком, как дымка, платье, от которого пахло дорогим и незнакомым Виктору Викторовичу парфюмом. — Он нашел спонсора для организации твоей персональной выставки-продажи в пафосной галерее на Рублевке и заглавной картиной будет твой «Сентябрьский этюд».
«Этюд»? — удивился Виктор Викторович. — Но это же… одна из моих лучших работ».
«Именно поэтому все и крутится вокруг нее, Витя. Это называется успех. Ты помнишь такое слово?» — ее голос был сладок, как сироп, и ядовит, как яд кураре.
В дверном проеме, как тень, возникла Лиза. Она смотрела на мать с таким ужасом и негодованием, будто та собралась не на деловую встречу, а на шабаш.
«Мама, ты же обещала…» — начала она.
«Лиза, взрослые разговаривают!» — отрезала Ольга, в ее тоне зазвучал металл. — «И приберись у себя в комнате, там хлев».
Дверь захлопнулась. Воцарилась тишина, густая и тяжелая. Лиза подошла к отцу и молча уперлась лбом в его жилистую, пропахшую красками ладонь. Он почувствовал, как по его руке скатывается горячая, круглая, как бусинка, слеза.
«Не плачь, звездочка моя», — прошептал он, с ужасом думая о том, что «Сентябрьский этюд» был написан двадцать лет назад, в ту самую осень, когда он влюбился в Ольгу.
«Пап, а давай… давай сделаем что-нибудь!» — вдруг выдохнула Лиза, поднимая заплаканное лицо. — «Давай напишем картину! Самую лучшую! Прямо сейчас! Смотри, какая луна!»
Она подбежала к окну и распахнула штору. И тут Виктор Викторович ахнул.
Луна висела над темными елями огромная, неестественно большая, будто кто-то прилепил на небо гигантский монокль, через который само Провидение разглядывает нелепую жизнь семьи Жуковсковых. Она была ослепительно яркой, холодной и одинокой.
«Вот! Видишь? — восторженно прошептала Лиза. — Она как… как прожектор! Она освещает всю ложь! Давай нарисуем ее! Луну Правды!»
Идея была до того безумной, искренней и грандиозной, что Жуковсков, этот старый, уставший жук, вдруг почувствовал странный прилив сил. Да, черт возьми! Он напишет эту луну! Он выставит ее Артуру и скажет: «Вот, полюбуйся, малец, это и есть настоящее искусство, а не твои банки с пастой и чипсы!»
Он лихорадочно засуетился, стал готовить краски, холст. Лиза, сияя, таскала ему тюбики, мыла кисти в ацетоне, напевала что-то под нос. Они были заговорщиками, творцами, отцом и дочерью против всего лживого мира.
В самый разгар их импровизированного творческого сеанса в дверь постучали. Стук был настойчивый, сердитый. На пороге стоял сосед, Пал Палыч, заслуженный пенсионер метрополитена, фанат Блаватской и своих розовых кустов. Лицо его было искажено праведным гневом.
«Виктор Викторович! — начал он, не здороваясь. — Ну что за безобразие! Опять у вас свет горит до упора!»
«Я работаю, Пал Палыч, — попытался парировать Жуковсков. — Вдохновение, понимаешь ли».
«Какое, к черту, вдохновение! — всплеснул руками сосед. — Из-за вашего вдохновения все местные жуки слетаются на свет! Весь розарий ими усыпан! Они же там все объедают! Вы мне всю изотерику, тьфу, флористику, ну или как там ее, нарушаете!»
Лиза, стоя за спиной отца, скривилась.
«Дядя сосед Пал Палыч, — сказала она сладким голоском, — а может, это не наши жуки, а ваши розы такие… ароматные, что они сами летят?»
Пал Палыч фыркнул, бросил последний уничтожающий взгляд на не характерный в последнее время для соседа гигантский холст с намечавшимся лунным диском и удалился, бормоча что-то о бескультурье, вредителях и вселенском противостоянии добра и зла.
Жуковсков закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Внезапно он почувствовал дикую усталость. Он смотрел на свою дочь, на ее восторженные глаза, на зарождающуюся картину, на эту дурацкую, прекрасную луну за окном. И его осенило. Он — это и есть тот самый жук. Жук по фамилии Жуковсков. Он всю жизнь летел на какой-то свой свет: на славу, на любовь Ольги, на признание. А в итоге бился лбом о холодное стекло непонимания, измен и никчемных соседских претензий. Его жена летела на свой свет — к молодости, вниманию, деньгам. Дочь летела на свой — к нему, к отцу, к его мифическому гению. И все они, эти жуки, сталкивались, падали, шумели крыльями, мешая друг другу.
Он подошел к мольберту. Лиза смотрела на него влажными глазами. Он взял кисть, макнул сначала в разбавитель «тройник», затем в белила, смешанные с малой толикой индиго, чтобы передать лунный холод… и замер.
За спиной послышался скрип тормозов. Затем — звонок. Не тот, скандальный, что был у Пал Палыча, а короткий, настойчивый. Галерист. Артурчик. Машина цвета больного зуба. Вернулась Ольга.
Лиза метнулась к окну и, припав к стеклу, прошептала с болью и какой то надменностью, которой он раньше за ней не наблюдал:
«Пап… Он… он ее не вышел проводить! Стоит у машины и телефоном светит!»
Виктор Викторович взглянул в окно. Действительно, в свете уличного фонаря виднелась фигура в модной куртке с британским флагом во всю спину. Артур светил экраном своего телефона на землю, будто ища уроненную монетку. Жук. Очередной жук, летящий на свой холодный, электрический свет.
Жуковсков медленно повернулся к холсту. Лунный диск, набросанный углем, зиял пустотой. Он поднял кисть. Ему нужно было написать Луну. Луну Правды для Лизы. Луну, которая в его голове была похожа на огромного, поджавшего лапки и спрятавшего голову, огромного экзотического жука.
И он начал.
Он водил кистью по холсту, пытаясь поймать тот самый, Лизин, «свет правды». Но получалась лишь бледная, масляная лепешка, плоская и безжизненная. Лунный свет, такой величественный и холодный за окном, на холсте упорно напоминал старинную потертую монету. Виктор Викторович отступал, прищуривался, снова бросался в атаку, но магия ускользала. Он был жуком, пытавшимся нарисовать солнце.
«Пап, она же… живая! – шептала Лиза, уже сонная, кутаясь в его старый, пропахший скипидаром халат. – А у тебя она мертвая. Ты ее слишком сильно любишь, вот она и боится».
Эта детская гениальность резанула его больнее любой критики. Он и правда любил ее, эту луну. Как единственного безмолвного свидетеля его краха. И она ему мстила холодным равнодушием на холсте.
Внезапно в доме внизу хлопнула дверь. Послышались шаги – твердые, каблучковые, отрывистые. Ольга. Лиза мгновенно превратилась в сторожевого пса, вся напрягшись.
Жена вошла в мастерскую, не стуча. Она остановилась на пороге, окидывая их с отцом насмешливым, усталым взглядом. Ее платье все так же пахло чужим парфюмом, но в глазах не было ни намека на встречу с искусством – только скука и раздражение.
«Лунный бред в самом разгаре? – произнесла она, и слова ее повисли в воздухе, как кристаллики яда. – Виктор, тебе шестьдесят три, а не шестнадцать. Или ты всерьез надеешься, что этот мазаный блин вернет тебе былую славу?»
«Мама!» – вскрикнула Лиза, вставая между отцом и матерью, как маленький щит. – «Это будет гениально! Папа гений! А твой Артурчик… он ничего не понимает! Он… он… жук!» – выпалила она.
Ольга расхохоталась, и смех ее был сухим и трескучим, как ветка под ногой грибника.
«Ах, Боже мой! Какая метафора! Жук! У вас тут, я смотрю, целое энтомологическое действо разворачивается. Жуковсков пишет жуков. Логично».
Виктор Викторович молчал. Он смотрел на жену, на ее размалеванное, уставшее лицо, и видел не злую фурию, а такую же, как он, побитую молью ночную бабочку, только летевшую на другой, более яркий, но такой же обманчивый свет.
В этот момент зазвонил ее телефон. Ольга отшатнулась, глянула на экран, и лицо ее просветлело. «Артур. Поговорил со спонсором», – прошелестела она, прикладывая трубку к уху с подобострастной улыбкой. «Да, Артурчик, очень рада тебя слышать…». Как будто расстались они не полчаса назад, а в прошлом году.
Но улыбка медленно сползла с ее лица, как маска из расплавленного воска. Она не произносила больше ни слова, лишь слушала, и с каждой секундой ее поза становилась все более сгорбленной, жучьей.
«Я… я понимаю, – наконец выдавила она глухим, не своим голосом. – Да. Ничего не поделаешь. Цифровое искусство… да, это тренд. Хорошо. До свидания».
Она опустила руку с телефоном, и аппарат со стуком упал на пол. Ольга стояла, не двигаясь, глядя в пустоту. Известие о том, что спонсор решил вдруг «переключился на цифровое искусство», добило ее окончательно. Рухнула последняя надежда, последняя ниточка, связывавшая ее с миром, в котором она еще могла чувствовать себя молодой и нужной. Она была не просто раздосадована – она была уничтожена.
— Ничего? – тихо спросил Виктор Викторович.
Она медленно повернулась и, не глядя ни на него, ни на Лизу, ни на незаконченную луну, вышла из мастерской. Ее уход был красноречивее любой истерики.
Лиза хотела было что-то сказать, но отец молча положил руку ей на голову. «Иди спать, звездочка моя. На сегодня видимо все».
Она послушно, вся в слезах, поплелась в свою комнату, оставив его одного.
Мастерская погрузилась в тишину, нарушаемую лишь глухими, ритмичными стуками о стекло. Стук. Пауза. Стук. Настоящие, маленькие ночные жуки бились в оконное стекло, привлеченные светом его лампы. Они летели на его свет, как он когда-то летел на свет славы, как Ольга летела на свет молодости, как Лиза летела на свет его любви.
Он подошел к мольберту. Бледная луна-лепешка смотрела на него с холста с тупым безразличием. Он был Жуковсков. Не Жуков, не Жуковский. Жуковсков. И в этой нелепой, непроизносимой фамилии не было проклятия. В ней был просто факт. Констатация его природы. Он – жук, летящий на свет. Да, он бьется лбом о холодное стекло непонимания, измен, житейской пошлости. Он устал, он потерпел крах, его живопись во главе с «Сентябрьским этюдом» никому не нужна, жена его презирает, а луну он написать не может.
Но он смотрит на этих маленьких, упрямых жуков, бьющихся о стекло. Они не сдаются. Они не знают, зачем они это делают, но они летят.
Он взял палитру, нашел тюбик с ультрамарином, смешал его с черным. Он не знал, смеяться ему или плакать. И он решил не делать ни того, ни другого.
Виктор Викторович Жуковсков подошел к холсту и сделал первый уверенный и мощный мазок. Он летел, не думая о препятствиях на пути.