История аристократического Английского клуба в Москве (к созданию которого, впрочем, англичане не имели никакого отношения): о том, кто там пил и проигрывал жён в карты, и о том, как клуб богачей превратился в Музей революции
«Согласие и веселье»
Попадая на необитаемый остров, англичанин первым делом строит три шалаша: свой дом, клуб, который он посещает, и клуб, в который он не ходит. По отношению к англичанам, например, Викторианской эпохи это шуткой вовсе не звучало. Они действительно предпочитали проводить в своём клубе значительную часть времени.
Предприниматели и купцы, ещё в начале царствования Екатерины II прибывшие из Британии в Санкт-Петербург, начиная бизнес, тут же организовали клуб. Раз в неделю собирались они в гостинице, которую держал голландец Корнелий Гардинер. Обсуждали дела, играли в карты, обедали. Хозяин заведения, однако, вскоре разорился. Тогда английский коммерсант Фрэнсис Гарднер, владелец первой в России фарфоровой фабрики, взял дело в свои руки и учредил клуб, первыми членами которого стали тридцать восемь человек. 1 марта 1770 года был утверждён устав Английского клуба и принят его девиз: Concordia et Laetitia, «Согласие и веселье».
Мода на английские клубы стремительно распространялась по стране. Любопытствующие российские англоманы устремились в Великобританию. Один русский путешественник сообщал: «Ныне англичане стали модным народом. Теперь во всей Европе за одно почитается быть по-английски или быть в моде. Россияне, земляки наши, переняли также общую моду быть по-английски».
Словосочетание «английский клуб» считалось синонимом респектабельности. Быть его членом означало иметь высокое положение в свете. Иные родители записывали в это аристократическое собрание сыновей с момента рождения. Клубная мода охватила Москву и провинцию. Основанный в 1770 году в Москве клуб имел такое же название, хотя англичане к его созданию никакого отношения уже не имели. В клубе состояли представители московской знати. В 1798 году Павел I, подозрительно относившийся к разного рода общественным инициативам, велел закрыть оба клуба — петербургский и московский. Императора само слово «клуб» повергало в ужас. С воцарением Александра I собрания возобновились.
«Шумим, братец, шумим!»
22 апреля 1831 года московский Английский клуб, поменявший до этого немало адресов, обосновался в роскошном дворце на Тверской, в стенах которого прозаседал вплоть до 1917-го. Среди членов в разное время были Пётр Чаадаев, Николай Карамзин, Василий Жуковский, Денис Давыдов, Лев Толстой. Дам в клуб не допускали, и прислуга не составляла исключения. Зато молва о роскоши тамошних обедов гремела по всей Москве, а шум политических дискуссий отзывался в комедиях. Александр Грибоедов в «Горе от ума» увековечил бурную обстановку Английского клуба знаменитой фразой: «Шумим, братец, шумим».
В клубе имелись столовая, гостиная, каминная, читальня, портретная, бильярдная, газетная, фруктовая. Аристократы собирались в этих пространствах для светских бесед, чтения прессы, заведения полезных знакомств, игры в карты и на бильярде. Предметом гордости Английского клуба считалась читальня — обширная библиотека, хранившая более пяти тысяч книг: энциклопедии и справочники, издания по истории и философии, художественную литературу. Кроме того, для своих членов клуб выписывал многочисленные газеты и журналы — русские и иностранные. Устав клуба предписывал правила: в газетной и читальне нельзя было громко разговаривать, а также уносить, не оформив, издания или переносить их в другие комнаты. За нарушение полагался штраф.
Английский клуб славился своими карточной игрой и бильярдом. Известно, что Лев Толстой однажды проиграл в бильярд проезжему офицеру тысячу рублей. Имя проигравшего, не уплатившего карточного долга, писалось мелом на чёрной доске. Не погасившего долг из клуба исключали. В какой-то момент даже Александр Сергеевич Пушкин, состоявший в клубе, проиграл 24 тысячи рублей и не уплатил долга. Поэт писал жене: «В клобе я не был, чуть ли не исключён, ибо позабыл возобновить своей билет. Надобно будет заплатить 300 рублей штрафу, а я весь Английский клоб готов продать за 200 рублей».
Московский Английский клуб славился своими обедами, кухней и поварами. Здесь имелась отдельная фруктовая комната, где подавались лёгкие закуски, салаты, фрукты. Тот же Пушкин, описывая визит Евгения Онегина в клуб, иронично замечает: «…О кашах пренья слышит он».
Львы на воротáх
Не только каши в клубе, но и его здание — старинная усадьба с колоннами и «львами на воротáх» — воспето Пушкиным в «Евгении Онегине».
Дворец на Тверской полукругом замыкает парадный двор и соединяется с флигелями, отгородившись от улицы ажурной решёткой. По преданию, великий князь Василий III за верную службу пожаловал угодья в Земляном городе дьяку Михаилу Григорьевичу Мунехину по прозвищу Мисюрь, образованнейшей личности XVI cтолетия. Следующим хозяином усадьбы был Никита Иванович Одоевский, весьма влиятельный вельможа, при царе Фёдоре Алексеевиче руководивший внешней политикой государства. На свадьбе царя Алексея Михайловича (Тишайшего) и Натальи Кирилловны Нарышкиной (матери Петра I) Одоевский был выбран посажёным отцом, а жена его, Евдокия Фёдоровна Шереметева, — посажёной матерью. Князь председательствовал в Расправной палате, в деле патриарха Никона выступал обвинителем.
В 1777 году владение перешло к представителю старинного дворянского рода валашского происхождения, переселившегося в Россию при Петре, — Александру Матвеевичу Хераскову, брату поэта и драматурга Михаила Хераскова, деятеля российского масонства. Генерал-поручик Херасков в годы правления Екатерины II стоял во главе Ревизион-коллегии, важнейшего государственного департамента, контролирующего расход бюджетных средств. После 1780 года Александр Херасков возвёл в глубине двора каменные палаты. Они-то и стали ядром архитектурного ансамбля, которым можно нынче полюбоваться на Тверской. Репортёр и бытописатель Владимир Гиляровский, автор бестселлера «Москва и москвичи», сообщал потомкам ценную информацию: «Дворец стоял в вековом парке в несколько десятин, между Тверской и Козьим болотом. Парк заканчивался тремя глубокими прудами, память о которых уцелела только в названии “Трёхпрудный переулок”».
Далее прославленный москвовед не без наслаждения смакует факты, имевшие место под сводами нового дома Хераскова, а именно тайные заседания первого московского кружка масонов. Скорее всего, эти ритуалы были связаны с деятельностью брата хозяина, Михаила Хераскова, автора эпической поэмы «Россиада» и дидактического романа «Нума, или Процветающий Рим». Михаил Херасков к тому моменту носил титул почётного члена ложи «Озирис».
Здесь, под сводами дома на Тверской, как утверждает Гиляровский, собирались «Херасков, Черкасский, Тургенев, Н. В. Карамзин, Енгалычев, Кутузов и “брат Киновион” — розенкрейцеровское имя Н. И. Новикова». Потом, как известно, над масонами сгустились тучи: в 1792 году журналиста Николая Новикова, как и многих других деятелей кружка, арестовали и заточили в Шлиссельбургскую крепость.
После Херасковых усадьба недолгое время находилась во владении рода Мятлевых. Один из Мятлевых, Иван Петрович, поэт-любитель, автор слов романса «Как хороши, как свежи были розы…», был с Пушкиным «на дружеской ноге». Наконец, в 1806 году ансамбль на Тверской приобрёл генерал-майор Лев Кириллович Разумовский, племянник фаворита Елизаветы Петровны Алексея Разумовского. Его, щёголя и ловеласа, в обществе называли не иначе как Lе comte Leon. Сохранилась легенда, связанная с женитьбой Льва Разумовского. Как-то на балу граф познакомился с женой князя Александра Николаевича Голицына Марией Григорьевной (в девичестве Вяземской). Вспыхнуло большое светлое чувство. Зная об азартности Голицына, Разумовский сел играть с ним в карты. Графу везло, и в ключевой момент он предложил князю поставить на кон жену в обмен на всё уже выигранное в ту ночь. Голицын проиграл, и Разумовский увёз красавицу с собой. Вскоре её брак с Голицыным был расторгнут, и она обвенчалась с Разумовским. Высший свет Марию Григорьевну осудил. Однако её репутацию благородно спас Александр I, демонстративно пригласив графиню на полонез на балу у Кочубея.
Счастливые в браке Разумовские затеяли грандиозную перестройку имения на Тверской, пригласив заняться проектом архитектора Адама Адамовича Менеласа, ученика Чарлза Камерона и будущего автора Коттеджа в Петергофе и павильона Шапель в Царском Селе. К уже имевшемуся дворцу шотландец пристроил два боковых крыла, тем самым создав симметричную композицию, характерную для зрелого классицизма. Фасад грандиозного сооружения украсил импозантный восьмиколонный дорический портик, щедро украшенный лепным декором с масками молчаливых львов, медальонами, жезлами, обвитыми плющом, головами горгоны Медузы.
Архивные документы утверждают, что после войны 1812 года к проекту подключился и знаменитый московский архитектор Доменико Жилярди. Интерьерами дворца занимался Сантино Кампиони — скульптор итальянского происхождения. В 1795 году мастерская Кампиони переехала в Москву из Санкт-Петербурга. Внутреннее убранство особняка потрясало роскошью. Мраморные колонны поддерживали сводчатый потолок и плафон, покрытый росписью на мифологические сюжеты. В центре, обрамлённые лепниной и её имитацией в технике гризайль, красовались музы: Урания, Полигимния и Клио. К счастью, время сохранило и мраморные лестницы с коваными решётками, по которым поднимались уже члены Английского клуба.
Ликвидация
После революции Английский клуб ликвидировали. Ампирные покои дворца на Тверской с 1918 года заняла продовольственная комиссия московской милиции, потом там заседало общество «Старая Москва», Московское археологическое общество, Общество любителей книги. Позже во дворце было устроено хранилище Национального музейного фонда, где хранили реквизированные художественные коллекции. Присутствие в старинном ансамбле научных учреждений всё же позволило сохранить многие его уникальные интерьеры. В 1922 году во дворце открылась экспозиция «Красная Москва», с которой началась история Музея революции СССР, посвящённого истории освободительного движения в России. В 1998 году он был переименован в Государственный центральный музей современной истории России, каковым по сей день и остаётся.