О том, что у мужа кто-то появился, я узнала за месяц до его ухода.
Нет, он не прятал телефон. Он вообще ничего не прятал. Просто стал другим. Смотрел сквозь меня. Отвечал односложно. На мои вопросы «как дела на работе» говорил «нормально» и уходил в ванную с телефоном. Я думала — устаёт. Думала — кризис среднего возраста. Думала — наладится.
Ничего не наладилось.
В тот вечер он пришёл с работы раньше обычного. Я как раз накладывала пюре на тарелки — у нас с сыном был ужин. Пашка, ему тогда четыре было, рисовал каракули в альбоме и ждал папу. Дима вошёл на кухню, сел и сказал:
— Лен, я ухожу.
Я поставила кастрюлю на стол.
— Куда?
— К Кате.
Я знала Катю. Она работала у него в отделе. Двадцать четыре года, длинные ноги, короткие юбки, смеётся громко, носит духи за десять тысяч. Я видела её на корпоративе. Она весь вечер танцевала рядом с моим мужем. Я тогда ещё спросила: «Кто это?» Он ответил: «Стажёрка, Катя».
— И давно у вас это? — спросила я.
— Полгода. Лен, не надо сцен. Я устал. Я хочу жить для себя.
— Для себя — это с Катей?
— Для себя — это там, где меня ценят.
— А мы тебя не ценили? Пашка, который каждый вечер бежит к двери, когда ты приходишь, — не ценил? Я, которая восемь лет варила тебе борщи и отказывала себе в новом пальто, чтобы ты мог купить машину, — не ценила?
Он поморщился.
— Ты опять начинаешь. Я не для того пришёл, чтобы ты меня упрекала.
— А для чего? Чтобы я тебя благословила?
Он встал, достал из кармана ключи от квартиры и положил на стол.
— Я завтра пришлю брата за вещами.
И ушёл.
Вот так просто. Положил ключи и вышел.
Пашка поднял голову от альбома:
— Мам, а папа надолго ушёл?
— Навсегда, сынок.
Он расстроился, но не заплакал. Маленький, а уже понял, что папу лучше не ждать.
Первые две недели я жила в тумане. Машинально варила кашу, водила Пашку в садик, ходила на работу. Ночами, когда сын засыпал, я сидела на кухне и просто смотрела в окно. Не плакала — слёзы кончились на третий день. Просто думала.
На что нам теперь жить. Моя зарплата — сорок тысяч. Декретных уже нет. Садик платный, квартира съёмная, потому что своя была в ипотеку, и мы её продали два года назад, когда Дима сказал, что «не тянет». Теперь я понимала, почему не тянет. Катя, видимо, требовала вложений.
Через две недели приехал его брат. Забрал половину вещей: его одежду, телевизор (подарок его мамы), компьютер (якобы рабочий) и даже стул из гостиной. Про стул я спросила: «Это зачем?» Брат пожимал плечами: «Дима сказал — мой стул».
Окей. Пусть забирает. Стул.
На прощание брат сказал:
— Лен, ты это... не наезжай на Диму. Ему сейчас трудно.
— Трудно? Ему?
— Ну да. Он с Катей живёт, у неё ипотека, он помогает. Денег не хватает.
Я закрыла дверь и почему-то засмеялась. Истерически. У неё ипотека, он помогает. А мы с Пашкой на съёмной, и он нам не оставил ничего, кроме половины ящика с носками.
Через месяц я подала на алименты. Просто пошла в суд и написала заявление. Сумма вышла стандартная — двадцать пять процентов от его белой зарплаты.
Дима позвонил в тот же день, когда получил повестку.
— Ты с ума сошла? Какие алименты?
— Обычные. На содержание сына.
— Лен, ты вообще понимаешь, что я сейчас в сложной ситуации? У Кати кредиты, мы ремонт затеяли. Мне нечем платить!
— А нам с Пашкой есть чем платить за садик?
— Ты работаешь! У тебя есть свои деньги!
— Моих денег хватает на еду и квартиру. Садик, одежда, обувь — это уже сверх.
— Ну не ходите в платный садик. Иди в бесплатный.
— В наш бесплатный очередь два года. Ты это знаешь.
— Лен, я не собираюсь на вас пахать. У меня теперь другая семья.
Я замолчала. Другая семья. Пашка — это уже не семья. Это «вы».
— Дима, алименты — это не мне. Это твоему сыну.
— Ты алименты будешь тратить на свои хотелки. Я знаю.
— Какие хотелки? Новые колготки Пашке? Ботинки на зиму? Лекарства, когда он болеет?
— Ты просто хочешь на мне нажиться.
Я повесила трубку.
Дальше начался цирк. Он перешёл на «серую» зарплату. Официально стал получать пятнадцать тысяч. Алименты вышли — три с копейками в месяц. Я знала, что он получает больше. Гораздо больше. Но доказать не могла.
А дальше он начал писать мне сообщения. Не Пашке. Мне.
«Лен, ты шикарно живёшь на мои деньги».
«Лен, я знаю, что ты купила себе новые сапоги».
«Лен, не стыдно тратить алименты на себя?»
Я купила сапоги Пашке. На распродаже. За полторы тысячи. Но ему, видимо, доложили, что я выходила из магазина с пакетом.
Я не отвечала.
Он писал снова и снова. Его бесило, что я не оправдываюсь. Что я не рыдаю в трубку. Что я вообще — живу.
Через знакомых я узнала, что Катя высказывала претензии. Что он мало зарабатывает. Что он «не мужик». Что она думала, у него больше денег. Пока он был женат, у него был дом, горячий ужин, чистая одежда и стабильность. А когда ушёл к любовнице — оказался должен всем: ей, банку, бывшей семье. И не вывозил.
Через полгода мне позвонила его мама. Мы с ней почти не общались после развода — она заняла «нейтральную» позицию, которая на деле означала, что она передаёт ему информацию обо мне.
— Лен, ну вы там как? Как Пашка?
— Нормально. Живём.
— Слушай... Дима-то наш... он это... он вернуться хочет.
Я чуть телефон не выронила.
— В смысле — вернуться?
— Ну, к тебе. К Пашке. Катя его выгнала. Сказала, что он никчёмный.
— А я должна его принять? Потому что Катя передумала?
— Лен, ну у вас же семья была. Пашке нужен отец.
— Пашке нужен отец, который платит алименты. А не тот, который пишет мне, что я на него наживаюсь.
— Ты не понимаешь. Ему сейчас плохо. Он осознал.
— Осознал — это когда сам пришёл и извинился. А не когда любовница выгнала, и надо куда-то возвращаться.
Я повесила трубку.
Ночью того же дня позвонил Дима. Сам. Пьяный.
— Лен... прости меня. Я дурак.
— Трезвый ты говорил, что я на твои деньги жирую.
— Я был неправ. Я просто...
— Просто что?
— Лен, можно я приеду? Я всё понял. Я готов платить. Я готов работать. Я хочу обратно.
Я сидела на кухне, смотрела в тёмное окно и думала. Восемь лет брака. Четыре года Пашке. Полгода без него. Полгода унижений, нищеты, его сообщений про «жируешь». И теперь — «можно я приеду».
— Нет, Дима. Нельзя.
— Почему?!
— Потому что я тебя больше не люблю. Потому что Пашка уже не спрашивает, где папа. Потому что мы справились. Без тебя. А с тобой было даже тяжелее.
Он заплакал в трубку. Я слушала его всхлипы и не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни злорадства. Только усталость.
— А алименты? — спросил он сквозь слёзы. — Ты же не откажешься?
— Нет. Алименты — это Пашкино. Ты будешь платить, пока он не вырастет. А жить ты будешь у мамы.
Я положила трубку.
Сейчас Пашке шесть. Мы живём в той же квартире, но я сменила работу и стала зарабатывать больше. Дима платит алименты — иногда вовремя, иногда с задержкой. Мы не общаемся. Пашка видится с ним раз в месяц, по суду. Я не препятствую. Но и налаживать отношения не помогаю.
А Катя? Катя через месяц после расставания с Димой нашла себе другого. Постарше, побогаче, с квартирой в Москве. Говорят, уже замуж вышла.
А Дима остался один. С кредитами, с мамой, с пустой квартирой без той, которую он называл «бывшей, которая жирует».
Девочки, у кого бывшие мужья считали, что алименты — это бывшей жене «на хотелки»? Как вы с этим справлялись? Правильно ли я сделала, что не приняла его обратно?