Франция, 1681 год. Версаль.
Меня звали Жан-Пьер Морель. Капитан королевской гвардии, тридцать четыре года, шрам от сабли через левую щёку — память о фламандской кампании. Человек незнатный, но заслуженный — Людовик четырнадцатый ценил тех, кто умел воевать, вне зависимости от герба.
Жена — Элоиза, двадцать восемь. Дочь провинциального нотариуса, красивая так, что при первом появлении при дворе на неё оглянулись все. Я тогда решил, что это хорошо. Потом понял — плохо.
Граф де Лавуа — личный советник короля, богатый, блестящий, привыкший брать всё что хочет. При дворе говорили: у него нет ни чести, ни совести, зато есть доступ к королевскому уху. Этого достаточно, чтобы сломать любого.
Он решил, что сломает и меня.
Ошибся.
Я узнал в апреле, когда вернулся из инспекции пограничных крепостей раньше срока.
Дверь в наши покои была заперта изнутри. Я стоял в коридоре и слышал смех — мужской, довольный, хозяйский.
Можно было ломиться. Можно было кричать. Можно было вызвать де Лавуа на дуэль прямо здесь.
Только дуэль с фаворитом короля означала одно — Бастилия. Де Лавуа скажет Людовику одно слово, и капитан Морель исчезнет из Версаля навсегда. Элоиза достанется ему в любом случае — только без мужа, который мешает.
Нет.
Я развернулся и ушёл.
Думать.
Следующие две недели я вёл себя как ни в чём не бывало.
Нёс службу. Улыбался на приёмах. Кланялся де Лавуа при встрече — ровно настолько, насколько требовал этикет. Элоиза смотрела на меня с удивлением и лёгким страхом — ждала скандала, а его не было.
Тем временем я думал.
Де Лавуа был силён при дворе — но у каждого фаворита есть враги. Придворная жизнь устроена так: чем выше человек поднимается, тем больше тех, кто мечтает увидеть его падение. Мне нужно было найти правильных людей.
Я нашёл двоих.
Маркиз де Сент-Альбер — старый вояка, которого де Лавуа однажды публично унизил на совете. Человек с памятью как у слона и терпением как у охотника.
Мадам де Креси — дама в возрасте, вхожая в самые закрытые салоны Версаля. Когда-то де Лавуа пустил слух, погубивший репутацию её племянницы. Она этого не забыла.
Я пришёл к ним по отдельности. Объяснил ситуацию. Предложил союз.
Оба согласились немедленно.
Первый удар нанесла мадам де Креси.
На одном из вечеров — я специально убедился, что де Лавуа будет присутствовать — она как бы случайно упомянула в разговоре с несколькими дамами, что граф, по слухам, имеет некоторые финансовые затруднения. Версальские слухи распространяются быстрее чумы. К утру об этом говорили в каждом коридоре.
Де Лавуа, разумеется, ни в каких затруднениях не был. Но репутация при дворе держится не на фактах — на разговорах.
Он занервничал. Начал оправдываться. Это была ошибка — при дворе оправдываются только виноватые.
Второй удар — маркиз де Сент-Альбер.
У него имелись письма. Старые, трёхлетней давности — де Лавуа писал их одному голландскому купцу в период, когда Франция с Голландией воевала. Письма были осторожными, ни к чему явно не обязывающими — но сам факт переписки с подданным враждебной страны в военное время звучал интересно.
Маркиз не пошёл к королю напрямую. Он поступил тоньше — показал письма двум людям из ближайшего окружения Людовика. Просто показал, без комментариев. Пусть сами думают.
Пока всё это разворачивалось, я занимался третьей частью плана.
При Версале существовал театр. Труппа итальянских комедиантов — острые на язык, не боящиеся никого, потому что король их любил и защищал. Главный автор труппы, некий Сильвио, писал пьесы на злобу дня — придворные хорошо узнавали персонажей, но доказать ничего не могли: имена были изменены, детали перепутаны.
Я пришёл к Сильвио с кошелём золота и историей.
— Мне нужна пьеса, — сказал я. — Про важного придворного, который соблазняет офицерских жён, пока мужья воюют за короля. И который в итоге оказывается смешон — потому что всё вскрывается в самый неподходящий момент.
Сильвио смотрел на меня с интересом.
— И когда должна быть готова пьеса?
— К следующему четвергу. Король будет на представлении.
— Это сложно.
Я положил второй кошель рядом с первым.
— Теперь менее сложно?
Сильвио улыбнулся.
— Вы сказали — в самый неподходящий момент всё вскрывается. Что вы имеете в виду?
— Придумайте сами. Вы художник.
Четверг наступил.
Король сидел в первом ряду. Двор — вокруг. Де Лавуа — в нескольких местах от меня, в отличном настроении: слухи про финансовые затруднения он уже опроверг, письма к голландцу объяснил торговыми делами, решил что гроза миновала.
Пьеса называлась «Победитель сердец».
Главный герой — важный придворный с огромным париком и маленькими ручками. Он ходил по сцене, надувая щёки, раздавал обещания дамам, хвастался близостью к королю. Зал смеялся с первой сцены — типаж был узнаваемым, хотя имя звучало иначе.
Я смотрел не на сцену — на де Лавуа.
Граф сначала улыбался — вместе со всеми. Потом улыбка стала чуть жёстче. Потом он перестал улыбаться совсем.
Кульминация пьесы: герой назначает сразу трём дамам свидание в одном месте в одно время. Все три приходят. Вместе с мужьями — которых кто-то любезно предупредил.
Сцена была разыграна блестяще. Актёр в огромном парике пытался спрятаться за занавеской, путался в своём камзоле, падал, вскакивал — зал хохотал до слёз.
Людовик смеялся громче всех.
Де Лавуа сидел с белым лицом.
Я поймал его взгляд — один раз, на секунду. И чуть наклонил голову.
Он всё понял.
После представления де Лавуа исчез с приёма раньше времени.
Ко мне подошёл маркиз де Сент-Альбер — с бокалом вина, с видом человека, который доволен вечером.
— Хорошая пьеса, — сказал он негромко.
— Итальянцы умеют работать.
— Письма к голландцу завтра лягут на стол нужному человеку, — добавил маркиз. — В правильном контексте.
— Благодарю, маркиз.
— Не за что, капитан. Это было взаимовыгодно.
Он ушёл. Подошла мадам де Креси — в чёрном платье с веером.
— Ваш граф сегодня был бледен как полотно, — сказала она с удовольствием.
— Заметили?
— Весь зал заметил. — Она раскрыла веер. — Завтра об этом будут говорить все. Говорить по-разному — но говорить. При дворе это важнее любого приговора.
Элоиза ждала меня в наших покоях.
Она слышала — слухи при дворе не задерживались. Знала про пьесу, про письма, про разговоры в салонах. Сидела у окна, смотрела в сад.
Когда я вошёл, обернулась.
— Это всё ты!
— Частично.
— Зачем так? Мог вызвать его на дуэль.
— Мог. И попасть в Бастилию к утру.
Она молчала.
— Сейчас мне нужен ответ на один вопрос.
Она смотрела на меня.
— Ты хочешь остаться?
Долгое молчание.
— Да, — сказала наконец. Тихо, без украшений.
— Тогда об этом больше не говорим. Никогда.
Она кивнула.
Я разделся, лёг. Потолок был расписан нимфами и купидонами — версальская мода. Купидоны смотрели вниз с видом людей, которые знают про людей всё и ничему не удивляются.
Я засмеялся — вдруг, неожиданно для себя.
Элоиза приподнялась:
— Что?
— Купидоны, — сказал я. — Смешные.
Она посмотрела на потолок. Тоже засмеялась — осторожно сначала, потом нормально.
Де Лавуа продержался при дворе ещё восемь месяцев.
Письма к голландцу сделали своё дело — не погубили, но подточили. Пьеса стала легендой версальских салонов — её пересказывали, добавляли детали, узнавали в герое всё новых персонажей. Слухи про финансы прилипли, хотя были ложью.
В декабре граф попросил у короля разрешения удалиться в своё поместье по состоянию здоровья.
Людовик разрешил. Без сожаления.
При дворе так бывает: не падают — уходят. Тихо, по-хорошему, пока ещё можно по-хорошему.
Де Лавуа уехал. Поместье его оказалось не таким роскошным, как он привык думать — долги обнаружились реальные, без всяких слухов.
Говорили, там он и остался. Охотился. Старел. Вспоминал Версаль.
Мы с Элоизой прожили ещё двенадцать лет.
Хорошо ли — не знаю. По-разному. Как у всех.
Но вот что интересно: она никогда больше не смотрела на придворных кавалеров с тем выражением, с каким смотрела раньше. Что-то в ней изменилось после той истории — стала смотреть иначе.
Может, поняла что-то про меня.
Может, просто испугалась.
Одно другому не мешает.
Когда Людовик однажды спросил меня — он иногда разговаривал с офицерами напрямую, это была его манера — нет ли у меня врагов при дворе, которых стоит опасаться, я ответил честно:
— Ваше величество, враги при дворе — это признак того, что человек чего-то стоит.
Король засмеялся. Похлопал по плечу.
— Хороший ответ, Морель.
Я поклонился.
За спиной стоял Версаль — весь в золоте, весь в интригах, весь в улыбках, за которыми прятались кинжалы.
Я чувствовал себя здесь вполне уютно.