Я вышла замуж за Диму в июне. Свадьба была скромной — двадцать человек, ресторан на окраине, белое платье из обычного салона. Свекровь, Нина Борисовна, на свадьбе плакала. Я думала — от счастья. Теперь понимаю — от горя, что сыночку досталась такая жена, как я.
Первый месяц после свадьбы мы жили как все нормальные люди. Дима уходил на работу, я работала из дома, вечером готовила ужин, мы смотрели сериалы. В субботу ездили к его маме — она жила в соседнем районе, в старой трёшке, где Дима вырос. Всё было мило, прилично, по-семейному.
Потом у Нины Борисовны кончился ремонт. Вернее, он и не начинался, но она сказала, что в её доме меняют трубы и жить там временно невозможно.
— Две недели, дети мои, — сказала она, внося в нашу прихожую чемодан на колёсиках и огромную клетчатую сумку. — Две недели, и я исчезну.
Я кивнула. Две недели — это не страшно. Переживу.
Две недели превратились в месяц. Месяц — в два. Ремонт загадочным образом затягивался: то труб не было, то мастера запили, то смету пересчитывали. Нина Борисовна вздыхала, разводила руками и продолжала жить в нашей гостевой комнате. А потом и вовсе перестала говорить о ремонте.
Она переставила всё на кухне. Я пришла с работы, и мои кастрюли переехали на нижнюю полку, а её, привезённые в той самой клетчатой сумке, стояли на самом виду. Мои специи она сдвинула в угол. Мою кружку убрала в дальний шкафчик.
— Нина Борисовна, — спросила я, - а где моя кружка?
— Ой, Леночка, она такая неудобная, узкая, мыть сложно. Я тебе свою дам.
— Я люблю свою.
— Привыкай к хорошему.
Я сжала зубы и промолчала.
Далее, что она сделала — начала заходить в нашу спальню без стука. В любое время. Утром, вечером, ночью. Первый раз это случилось в субботу, в шесть утра. Мы с Димой спали после тяжёлой недели. Я проснулась от того, что кто-то стоял у изножья кровати и смотрел на нас.
Нина Борисовна. В халате. С подносом.
— Димочка, завтрак. Я блинчиков испекла. С твоим любимым вареньем.
Дима приоткрыл один глаз, промычал что-то и сел. Я лежала, вцепившись в одеяло.
— Нина Борисовна, — сказала я, стараясь говорить спокойно, - а можно вы хотя бы стучали?
— А чего стучать? Я не чужая. И вообще, Леночка, ты бы тоже вставала. Завтрак стынет.
Я посмотрела на Диму. Он ел блинчики. С аппетитом. Как будто это совершенно нормально — когда твоя мать в шесть утра стоит у твоей кровати с подносом и смотрит, как ты спишь.
Через неделю я поняла, что у нас больше нет спальни. Есть проходной двор. Нина Борисовна заходила туда, когда хотела. Утром — «проверить, не раскрылся ли Димочка». Днём — «проветрить». Вечером — «пожелать спокойной ночи». Один раз я вышла из душа и обнаружила её сидящей на нашей кровати. Она перебирала моё бельё из комода и складывала его «правильно».
— Вы что делаете?!
— Леночка, у тебя трусики как попало лежат. Я по цветам разложила. Тебе удобнее будет.
— Это моё личное!
— В семье нет личного. В семье всё общее.
Я вырвала бельё у неё из рук и заперла комод на ключ. Вечером Дима спросил:
— Ты чего на маму накричала?
— Дима, она рылась в моём белье. В моём. Белье.
— Она просто помочь хотела.
— Она заходит к нам без стука в шесть утра! Она смотрит, как мы спим!
— Ну и что? Мама всегда так делала. Она заботится.
Я смотрела на него и не понимала — то ли он притворяется, то ли действительно не видит проблемы. Оказалось — не видит проблемы.
Потому что Дима вырос в этом. Ему было тридцать два года, но он ни разу в жизни не стирал свои вещи. Ни разу не готовил себе завтрак. Ни разу не мыл пол. Когда мы только съехались, он пытался что-то делать, но получалось плохо. Я думала — бытовая беспомощность, научится. Ничего. Когда Нина Борисовна переехала к нам, Дима просто передал ей все функции.
— Мам, а где мои носки?
— Я постирала, высушила, погладила. В верхнем ящике.
— Мам, а что на ужин?
— Котлетки с пюре. Как ты любишь.
— Мам, а запиши меня к врачу на четверг.
— Уже записала.
Я слушала это каждый день и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и липкое.
— Дима, — сказала я однажды вечером, - тебе не кажется, что мама слишком много на себя берёт?
— В смысле? Она заботится. Ей приятно.
— А то, что она спрашивает, как ты сходил в туалет — это тоже забота?
— Она беспокоится о моём здоровье.
— Дима, тебе тридцать два! Не три!
— Лен, ну ты чего? Она же моя мама. Что плохого в том, что мама заботится?
Мама заботилась. Мама решала. Мама контролировала. Я перестала чувствовать себя женой. Я чувствовала себя третьей лишней в браке моего мужа с его матерью.
Я не выдержала. Это случилось в те выходные, когда Нина Борисовна решила, что нам нужно поменять обои в спальне. Она не спросила. Она просто пришла в субботу утром с рабочим и рулонами обоев.
— Это что?
— Леночка, я давно хотела сказать. У вас обои ужасные. Тёмные, мрачные, спать невозможно. Мы с Димочкой выбрали новые. Светленькие, в цветочек.
— Мы с Димочкой? — переспросила я. — Меня кто-нибудь спросил?
— А зачем? — искренне удивилась она. — Ты же не разбираешься. Димочка, подтверди.
Дима стоял рядом и кивал.
— Мама права. Те обои ещё бабушка клеила. Пора обновить.
— Дима, я здесь живу! Я твоя жена!
— Ну и что? Мама лучше знает.
Вот в эту секунду я поняла, что всё кончено. Нет. Не в ту, когда она рылась в моём белье. Не в ту, когда стояла у кровати в шесть утра. А в ту, когда муж сказал «мама лучше знает». Потому что это была не просто бытовая беспомощность. Это была полная, абсолютная, непробиваемая вера в то, что мама всегда права. Мама решит. Мама сделает. Мама — главный человек в его жизни. А я — так, деталь.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Клейте обои.
Я развернулась и ушла в гостиную. Достала ноутбук. Открыла поиск съёмных квартир. Через час у меня был список из пяти вариантов. Через два — договорённость о просмотре. Через неделю — ключи от новой квартиры.
Нине Борисовне и Диме я сказала за ужином.
— Я ухожу. Совсем.
— Что? — Дима уронил вилку. — Куда? Почему?
— Потому что я вышла замуж не за твою маму, а за тебя. Но тебя нет. Есть мальчик, который до сих пор не научился включать стиральную машину.
— Лена, что за глупости! Я умею!
— Включи. Прямо сейчас.
Он замолчал. Нина Борисовна поджала губы.
— Лена, ты неблагодарная. Я вас кормила, обстирывала, заботилась, а ты...
— А я хочу жить с мужем. Не с его мамой.
Я встала из-за стола. Собрала вещи за час. Дима сидел на диване и смотрел, как я выношу коробки. В его глазах была обида. Искренняя, детская обида на то, что мир перестал вращаться вокруг него.
— Ты могла бы потерпеть, — сказал он на прощание, мама не вечная.
— Мама у тебя здоровая и проживёт ещё тридцать лет. А я через три года сойду с ума.
Я ушла.
Сначала время было тяжело. Я плакала, жалела себя, злилась на него, на неё, на себя за то, что не разглядела раньше. Но через месяц я начала выдыхать. Через два — поняла, что впервые за два года чувствую себя хозяйкой своей жизни.
А Дима... Дима остался с мамой. Нина Борисовна теперь полностью взяла на себя его быт. Готовит ему завтраки. Гладит носки. Записывает к врачу. Проверяет, как он спит, в шесть утра. Он живёт в квартире, где обои выбирала мама, ест то, что приготовила мама, носит то, что купила мама.
Я иногда вижу их в соцсетях. Она публикует фото: «Мой сыночка — самый лучший». Он — её. А у меня — моя жизнь. Без утренних визитов. Без переставленных кастрюль. Без «мама лучше знает».
А через полгода я встретила мужчину. Он живёт один. Сам стирает, сам готовит, сам записывается к врачу и даже сам выбирает обои. Чудо, правда?