Дождь барабанил по высоким окнам особняка Паркеров с самого утра. Тяжёлые капли разбивались о стекло, стекали мутными ручейками и барабанили по карнизу с такой силой, что казалось, будто сам дом вздрагивает под этими ударами. За окнами раскинулся пригород Чикаго — аккуратные лужайки, ровные ряды дубов и клёнов, мокрые дорожки, убегающие в серую пелену октябрьского ливня. Но внутри дома никто не замечал этой осенней тоски. Здесь царила своя, куда более страшная непогода.
Десятилетний Итан Паркер сидел на кровати в своей спальне на втором этаже и смотрел в одну точку. Он был бледен до синевы. Светлые, мягкие волосы прилипли к влажному лбу, щёки горели неестественным румянцем, а под запавшими глазами залегли тёмные круги — такие глубокие, каких не бывает у детей. За пять дней он похудел так, что пижама висела на нём мешком, а ключицы выпирали под тонкой тканью. Правая рука от локтя до запястья была закована в белый гипс, который казался слишком тяжёлым для его ослабевшего тела.
В доме стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед грозой. Отец Итана, Дэниел Паркер, стоял в дверном проёме спальни и смотрел на сына. Это был крупный, широкоплечий мужчина сорока двух лет, владелец строительной компании «Паркер и сыновья», которую он унаследовал от своего отца. Обычно его лицо выражало спокойную уверенность человека, привыкшего управлять и принимать решения. Но сейчас эта уверенность дала трещину. Под глазами Дэниела залегли такие же тёмные круги, как у сына. Он не спал нормально уже несколько суток. Не брился. Не выходил из дома, хотя в офисе накопилась куча дел, требующих его личного присутствия.
Итан вдруг заговорил — тихо, не поворачивая головы, всё так же глядя в серый прямоугольник окна.
— Папа, сними его. Пожалуйста.
Дэниел вздохнул. Это была одна и та же просьба, повторяющаяся по десять раз на дню.
— Мы уже говорили об этом. Врач сказал — гипс нужно носить ещё две недели. Если снять раньше, кость срастётся неправильно. Ты хочешь остаться с кривой рукой на всю жизнь?
— Лучше с кривой, — прошептал Итан. — Лучше вообще без руки. Только сними.
Дэниел сжал челюсти. Он прошёл в комнату и сел на край кровати, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё клокотало от бессилия.
— Сынок, я понимаю, тебе больно. Перелом — это серьёзно. Но так бывает. Больно — это нормально. Это значит, что кость заживает. Потерпи ещё немного, и всё пройдёт.
Итан медленно повернул голову и посмотрел отцу прямо в глаза. Его взгляд был сухим, лихорадочным, полным такого отчаяния, что Дэниел осёкся.
— Ты не понимаешь, — сказал мальчик. — Там, внутри, что-то живое. Они ползают. Я чувствую, как они шевелятся под гипсом. У них маленькие лапки. Очень много лапок. Они кусают меня, папа. Каждую секунду. Я не сплю уже пять дней. Я не могу больше.
Дэниел закрыл глаза и медленно выдохнул. Это началось на следующий день после того, как Итан упал с игровой площадки в школе и сломал руку. Хирург в больнице Святой Анны наложил гипс и заверил, что через пару дней мальчик привыкнет и боль утихнет. Но боль не утихала. Напротив — с каждым днём она становилась всё сильнее. Итан начал плакать. Потом кричать. Потом он перестал есть. Потом перестал спать. А потом начал говорить странные, пугающие вещи — о том, что внутри гипса кто-то живёт. О том, что он чувствует движение. О том, что его руку едят заживо.
Сначала Дэниел списывал это на температуру и стресс. Потом — на капризы и желание привлечь внимание. Виктория, его новая жена, с первой же минуты утверждала, что мальчик просто манипулирует.
«Он не может смириться с тем, что ты теперь не принадлежишь ему одному, — говорила она своим мягким, хорошо поставленным голосом. — Это классическая детская ревность. Потерпи, дорогой. Со временем он привыкнет».
Но Дэниел видел — с каждым днём сыну становилось хуже. А он, отец, не знал, что делать.
Итан внезапно всхлипнул, сорвался с места и принялся бить гипсом о деревянный подлокотник кровати.
Тук.
Тук.
Тук.
Звук был глухой, тяжёлый. Мальчик колотил с такой силой, что кровать заходила ходуном.
— Прекрати! — Дэниел вскочил и схватил сына за плечи. — Ты сломаешь руку опять! Ты понимаешь это?!
— Мне всё равно! — закричал Итан, вырываясь. — Лучше сломать её ещё раз, чем терпеть это! Лучше отрезать её совсем! Папа, умоляю тебя, сними гипс!
Дэниел держал сына, чувствуя, как тот дрожит в его руках. Мальчик был горячий, как печка, и от него исходил странный запах — сладковатый, приторный, какой-то неестественный. Отец списал его на пот и грязные бинты.
В этот момент в дверях появилась Виктория. Она двигалась бесшумно, как всегда. Высокая, стройная, со светлыми волосами, уложенными идеальной волной, и с макияжем, который выглядел безупречно даже в одиннадцать часов вечера. На ней был шёлковый халат цвета шампанского и мягкие домашние туфли без каблука, которые ступали по паркету почти неслышно.
— Я же тебе говорила, — произнесла она, глядя на мужа. В её голосе звучала усталость, смешанная с лёгким презрением. — Это не физическая боль, Дэниел. Это истерика. Ребёнок не может справиться с тем, что наше внимание теперь распределяется иначе. Ему нужен психиатр, а не очередное обследование у ортопеда.
— Это неправда! — закричал Итан, с ненавистью глядя на мачеху. — Ты знаешь, что ты сделала! Ты подходила ко мне ночью! Я слышал!
Виктория театрально поднесла руки к груди, и на её лице отразилось выражение глубокой обиды.
— Ну вот, опять. Дэниел, ты слышишь? Теперь он обвиняет меня. Меня — женщину, которая бросила свою карьеру, чтобы заботиться о нём и о тебе. Ты будешь это терпеть?
Дэниел переводил растерянный взгляд с сына на жену. В висках стучало, в горле пересохло. Он чувствовал себя загнанным в угол. С одной стороны — его единственный сын, которого он любил больше жизни, который угасал на глазах. С другой — женщина, которую он привёл в дом, которой клялся в верности и которая теперь стояла перед ним с видом оскорблённой добродетели.
— Ты точно ничего не делала? — спросил он тихо, глядя на жену.
Виктория расширила глаза, и на них немедленно заблестели слёзы.
— Боже мой, — выдохнула она. — Ты серьёзно? Ты меня спрашиваешь? Да я к нему не прикасалась! Я ему еду готовлю, я постель меняю, я врачам звоню, а в благодарность получаю такое? Дэниел, если ты сейчас не остановишь это безумие, завтра он обвинит меня в том, что я пыталась его убить. Ты этого хочешь?
Она всхлипнула и вышла из комнаты, прижимая к глазам кружевной платочек. Её шаги стихли в глубине коридора.
Дэниел остался с Итаном вдвоём. Мальчик сидел на кровати и смотрел на отца. Из его глаз текли слёзы — медленные, беззвучные, катящиеся по исхудавшим щекам.
— Ты мне не веришь, — прошептал он. — Ты веришь ей.
— Я не знаю, кому верить, — честно ответил Дэниел. — Я не знаю, что делать. Ты говоришь невозможные вещи, Итан. Как внутри гипса может кто-то жить? Как туда могли попасть насекомые? Гипс накладывали в стерильной операционной. Это невозможно.
— Но это правда, — сказал Итан. — Я чувствую их. Они там.
Он замолчал и снова уставился в окно, за которым дождь продолжал свою бесконечную дробь. Дэниел посидел с ним ещё несколько минут, потом встал.
— Я принесу тебе успокоительное, — сказал он. — И, наверное, дам ремень. Я не могу позволить тебе разбить гипс. Если ты его сломаешь, будет ещё хуже.
— Ты привяжешь меня? — спросил Итан без всякого удивления. — Как собаку?
— Я привяжу твою левую руку к кровати. Не туго. Просто чтобы ты не мог бить правой. Завтра приедет врач, мы всё обсудим. Если скажет снимать — снимем. Договорились?
Итан ничего не ответил. Он просто откинулся на подушку и закрыл глаза. Его веки были красными и воспалёнными, а губы потрескались от жара.
Дэниел вышел из комнаты и столкнулся в коридоре с Марией. Домработница стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него тёмными, встревоженными глазами. Мария Ортис работала в семье Паркеров пятнадцать лет, ещё с тех пор, как была жива первая жена Дэниела — Сара, мать Итана. Она вырастила мальчика с пелёнок, знала каждую его привычку, каждую родинку, каждый страх. Сейчас ей было уже за шестьдесят, но она оставалась крепкой и энергичной женщиной с пучком седых волос на затылке и неизменным передником, пахнущим выпечкой.
— Мистер Паркер, — тихо позвала она.
— Мария, не сейчас. Я очень устал.
— Но, сэр, я должна вам кое-что сказать.
Дэниел остановился и обернулся. Что-то в голосе домработницы заставило его замереть. Она не была истеричкой. За пятнадцать лет он ни разу не видел, чтобы Мария паниковала без причины.
— Что такое?
— Сегодня вечером, когда я меняла постель у Итана, — начала она, понижая голос до шёпота, — я увидела муравья. Маленького красного муравья. Он полз по подушке, сэр.
Дэниел нахмурился.
— Муравей? В октябре? В спальне? Этого не может быть. У нас нет муравьёв. Мы вызывали дезинсекцию в прошлом месяце.
— Я знаю, сэр. Но я видела его собственными глазами. И он полз не к крошкам. Не к еде. Он полз прямо к гипсу. К дырочке на запястье. Я видела, как он заполз внутрь.
Дэниел почувствовал, как по спине пробежал холод.
— Мария, вы уверены?
— Я перекрестилась, сэр, — ответила она серьёзно. — А ещё я почувствовала запах. От гипса пахнет чем-то сладким. Очень сладким. И чем-то гнилым. Как будто внутри что-то портится.
Дэниел стоял в коридоре и пытался осмыслить услышанное. Муравей. Сладкий запах. Гниль. Мальчик, который кричит, что под гипсом что-то ползает. Всё это не укладывалось в его голове. Это противоречило здравому смыслу. Противоречило всему, что говорили врачи.
— Я разберусь с этим завтра, — произнёс он наконец. — Сейчас уже поздно. Я дам Итану нурофен, привяжу ему руку на всякий случай, и завтра с утра вызову врача. Хорошо?
— Сэр, — Мария шагнула ближе, — а если они там правда есть? Мальчик мучается пять дней. Ему всё хуже. Завтра может быть поздно.
— Мария! — резко оборвал её Дэниел. — Я сказал — завтра. Я больше не вынесу этого сегодня. Я не спал четыре ночи. У меня голова раскалывается. Всё.
Он развернулся и ушёл в ванную комнату за таблетками. Мария осталась в коридоре одна. Она перекрестилась ещё раз и тихо прошептала молитву, которую помнила с детства.
Ночью дом погрузился в темноту. Дэниел, приняв успокоительное, провалился в тяжёлый, почти наркотический сон. Виктория лежала рядом с ним, её дыхание было ровным и спокойным. А Итан в своей спальне лежал с открытыми глазами, привязанный за левую руку к изголовью кровати, и слушал, как дождь стучит по стеклу. Он больше не плакал. У него не осталось слёз. Он просто лежал и ждал утра. Ждал спасения. Или смерти — что наступит раньше.
Мария не спала. Она сидела в своей маленькой комнате на первом этаже, перебирала чётки и думала. Она видела то, чего не видел никто. Она знала — что-то не так. И она решила, что утром, чего бы ей это ни стоило, она снимет с мальчика гипс. Даже если за это её уволят. Даже если выгонят из дома, в котором она прожила пятнадцать лет. Лучше потерять работу, чем смотреть, как ребёнок умирает.
На рассвете Мария встала, умылась, надела свежий передник и поднялась на второй этаж. Дом ещё спал. Дождь наконец стих, и сквозь тучи пробивались первые робкие лучи осеннего солнца. Мария подошла к двери спальни Итана и тихонько постучала.
— Милый, это я, — позвала она.
Ответа не было. Она открыла дверь и вошла.
Итан лежал на кровати в той же позе, в какой она видела его вчера. Но теперь он даже не повернул головы. Его лицо приобрело сероватый оттенок, дыхание было едва заметным, а пальцы, торчащие из гипса, распухли и стали тёмно-красными, почти багровыми.
Мария поставила поднос с супом на столик и опустилась на колени перед кроватью.
— Итан, — прошептала она, — милый, скажи мне, что случилось.
Мальчик с трудом разлепил веки и посмотрел на неё. Его взгляд был затуманен болью и жаром.
— Мария, — выдохнул он. — Иди на кухню. Возьми большой хлебный нож.
У Марии кровь застыла в жилах.
— Что ты говоришь, дитя?
— Отрежь мне руку, — прошептал Итан. — Пожалуйста. Я больше не могу. Они едят меня.
Мария осенила себя крестным знамением. Вся её решимость, копившаяся всю ночь, вылилась в одно мгновение. Она подошла к двери, заперла её на щеколду и достала из кармана передника маленькие кухонные ножницы.
— Прости меня, милый, если я ошибаюсь, — произнесла она дрожащим голосом. — Но я должна увидеть.
Итан слабо кивнул.
Мария принялась резать бинты. Первый слой поддался легко. Второй был туже. Третий пропитался чем-то липким, что оставляло на лезвиях ножниц тёмный, маслянистый след. Комната наполнилась сладковато-гнилостным запахом, который становился всё сильнее с каждым разрезанным витком.
И вдруг из-под бинта выполз муравей. Крошечный, красный. Он выбрался через узкую щель, пробежал по пальцу Марии и скрылся в складках простыни. За ним — второй. Третий.
Мария замерла. Сердце её колотилось где-то в горле. Она перевела дыхание и продолжила резать — быстрее, уже не осторожничая.
Последний слой бинта упал на пол. Гипс раскрылся.
И пожилая домработница закричала так, как не кричала ни разу в жизни.
Крик Марии пронзил дом от фундамента до крыши. Это был не тот сдавленный вскрик, что вырывается при внезапном испуге, а протяжный, гортанный вой немолодой женщины, увидевшей то, что не поддаётся никакому человеческому разумению. Она попятилась назад и упёрлась спиной в стену. Ножницы выпали из её ослабевших пальцев и со стуком ударились о паркет. Перед её глазами стояла картина, которую она не могла ни осознать, ни принять.
Рука Итана под гипсом была объедена до живого мяса. Кожа, та тонкая детская кожа, которую она помнила мягкой и гладкой, превратилась в воспалённую, сочащуюся сукровицей поверхность. Местами она была чёрной и омертвевшей, местами вздулась пузырями, а в самых глубоких ранках виднелось что-то белое — может быть, кость, а может быть, сухожилия. От руки шёл сладковато-гнилостный запах, тот самый, который Мария чувствовала вчера, но теперь он усилился и наполнил всю комнату удушливой, тошнотворной волной.
Но самым ужасным были муравьи. Сотни и сотни крошечных красных муравьёв копошились в вате, проложенной между гипсом и кожей. Они ползали по изъеденной плоти, сновали в открытых ранках, тащили крошечные белые крупинки — яйца, из которых вылуплялось новое потомство. Гипс стал для них идеальным инкубатором. Тёплым, влажным, полным пищи. Они устроили внутри повязки самый настоящий муравейник и жили там, размножались, кормились плотью десятилетнего ребёнка.
— Святая Дева Мария, — выдохнула Мария, хватаясь за висевший на шее крестик. — Святая Дева...
Итан приподнял голову с подушки. Его губы дрожали, но в глазах, залитых лихорадочным блеском, мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Ты видишь их, — прошептал он. — Ты их видишь. Я не сумасшедший.
Мария бросилась к кровати. Она схватила валявшееся на стуле полотенце и принялась смахивать муравьёв, давить их пальцами, стряхивать с руки мальчика. Слёзы текли по её морщинистому лицу.
— Потерпи, милый, потерпи, — причитала она. — Сейчас мы их уберём. Сейчас всё закончится. Потерпи, мой хороший.
Она работала быстро и исступлённо. Муравьи падали на постель, расползались по полу, и Мария топтала их мягкими домашними туфлями, не переставая смахивать полотенцем тех, что оставались на руке. Их было слишком много. Они лезли из всех складок, из всех отверстий гипса, из самой ваты, которая уже не была белой, а стала бурой от запёкшейся крови и гноя.
Итан не кричал. Он только тихо постанывал, зажмурившись, и дрожал всем телом. Его здоровая левая рука, всё ещё привязанная отцовским ремнём к изголовью кровати, сжалась в кулак. Пальцы правой руки, освобождённые от гипса, были неестественно белыми и распухшими, но мальчик не пытался ими пошевелить. Он боялся даже смотреть на свою руку.
В этот момент за дверью спальни послышались тяжёлые, торопливые шаги. Кто-то бежал по коридору, разбуженный криком Марии. Через секунду дверь содрогнулась от сильного удара.
— Что там происходит?! — раздался голос Дэниела Паркера. — Почему заперто?! Откройте немедленно!
Мария не оборачивалась. Она продолжала смахивать муравьёв. Она слышала, как хозяин колотит в дверь, как гремит ручка, но не могла остановиться ни на секунду. Каждая секунда промедления означала, что ещё один муравей вопьётся в израненную плоть Итана.
— Мария! Открой! — голос Дэниела сорвался на рык.
Новый удар — и дверь распахнулась. Замок вылетел из паза, щепки брызнули в сторону. На пороге стоял Дэниел Паркер. Он был в одних пижамных штанах, босой, с взлохмаченными после сна волосами. За его спиной маячила Виктория в своём неизменном шёлковом халате. Её лицо выражало скорее досаду, чем тревогу.
— Какого чёрта здесь происходит?! — начал Дэниел и осёкся.
Он увидел руку сына. Увидел муравьёв, которые всё ещё копошились на подушке, на простынях, на полу. Увидел окровавленное полотенце в руках Марии. Увидел лицо Итана — серое, измученное, но с выражением странного, почти взрослого спокойствия.
Дэниел открыл рот, но не издал ни звука. Его лицо менялось на глазах. Сначала на нём отразилось непонимание — мозг отказывался верить в то, что видели глаза. Потом — ужас, глубокий, животный ужас, от которого расширяются зрачки и леденеет кровь. А потом — осознание. Страшное, сокрушительное осознание того, что его сын всё это время говорил правду.
— Господи, — выдохнул он и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. — Господи боже.
Его взгляд метался по комнате. Он видел муравьёв. Видел гниющую руку. Видел вскрытый гипс, внутри которого шевелилась живая, копошащаяся масса. И в голове его одно за другим вспыхивали воспоминания последних пяти дней. Как он кричал на сына. Как называл его капризным. Как грозился отправить в психиатрическую больницу. Как привязал ремнём к кровати. Его ребёнок умирал, звал на помощь — а он не верил. Он верил ей. Этой женщине с ледяными глазами и фальшивой улыбкой.
— Итан, — прошептал он. — Сынок...
Он шагнул к кровати, но поскользнулся на раздавленных муравьях, которые усеивали пол. Его замутило. Дэниел Паркер, прошедший через кризисы, переживший смерть первой жены, не раз смотревший в глаза опасности, едва не потерял сознание при виде того, что сделали с его сыном.
А Виктория стояла в дверях и молчала. Она не смотрела на Итана. Она не смотрела на его руку. Её взгляд был прикован к гипсу — к разрезанному, вскрытому гипсу. И на её лице, на долю секунды, мелькнуло выражение, которое Мария успела заметить. Это была паника. Чистая, неприкрытая паника человека, чей план только что рухнул.
Мария выпрямилась и посмотрела Виктории прямо в глаза.
— Вы знали, — тихо сказала она. — Господи, вы знали.
Виктория вздрогнула, словно от пощёчины.
— Что вы несёте?! — закричала она. Её голос взлетел до визга, идеальная маска спокойствия треснула. — Это вы! Вы сняли гипс без разрешения врача! Вы вскрыли его! Вы навредили ребёнку! Вы!
Она повернулась к Дэниелу и схватила его за руку.
— Дэниел, ты видишь, что она сделала?! Она самовольно сняла гипс! Это из-за неё там всё воспалилось! Она занесла инфекцию! Она искалечила Итана!
Дэниел медленно повернул голову к жене. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. На его лбу вздулась жила, которую Виктория никогда раньше не замечала.
— Она... — раздался тихий, слабый голос с кровати.
Все обернулись. Итан с трудом приподнялся на локте здоровой руки. Его лицо было бледным, но глаза смотрели прямо и твёрдо.
— Она сыпала туда сахар. Ночью. Когда ты спал.
В комнате повисла мёртвая тишина. Даже муравьи, казалось, замерли на мгновение.
— Сахар? — переспросил Дэниел. Его голос прозвучал глухо и страшно.
— Да, — Итан облизал потрескавшиеся губы. — Она подходила к моей кровати каждую ночь. У неё была маленькая ложечка. Она засовывала её в отверстие гипса, вот сюда, у запястья, и сыпала туда что-то белое. Я слышал, как оно шуршит. Я чувствовал запах. Сладкий запах. А потом... потом они начинали сильнее кусаться. Каждую ночь. После того, как она уходила.
Дэниел медленно развернулся к Виктории. Его руки, висевшие до этого плетьми, сжались в кулаки. Пальцы побелели.
— Ты, — произнёс он одними губами.
Виктория отступила на шаг.
— Это бред, — сказала она, но в её голосе больше не было прежней уверенности. — У ребёнка температура. Галлюцинации. Ты же сам говорил — врач сказал, что...
— Врач сказал, что боль должна стихать, — перебил Дэниел. — А ему становилось хуже. С каждым днём хуже. Я не понимал, почему. А ты знала. Ты всё это время знала.
— Я ничего не знала! — закричала Виктория. — Ты не можешь меня обвинять на основании слов десятилетнего мальчика с лихорадкой! Где доказательства?! Где твои доказательства, Дэниел?!
Она уже оправилась от первого испуга и теперь наступала. Её голос снова стал звонким и уверенным. Она знала, как обращаться с мужем. Знала его слабые места. Знала, что он всегда сомневается, всегда колеблется, всегда боится принять неверное решение.
— Ты устал, — сказала она мягче. — Ты не спал несколько дней. Ты не соображаешь, что говоришь. Давай вызовем скорую, пусть врачи осмотрят Итана. А потом спокойно, без истерик, разберёмся.
Мария, стоявшая у кровати, перевела взгляд с Виктории на Дэниела. Она видела, как хозяин колеблется. Видела, как его гнев уступает место привычному сомнению. И тогда она заговорила — тихо, но твёрдо.
— Мистер Паркер, — произнесла она, — на туалетном столике миссис Паркер стоит сахарница. Серебряная сахарница, которую она привезла с собой после свадьбы. Я видела её каждое утро, когда убирала комнату. Миссис Паркер говорила, что это семейная реликвия.
— И что с того?! — взвилась Виктория. — У всех есть семейные реликвии! Это ничего не доказывает!
— Принеси сахарницу, — приказал Дэниел.
— Дэниел, ты не имеешь права! — Виктория схватила его за руку. — Это моя вещь! Это моя личная вещь! Ты не можешь рыться в моих вещах!
— Принеси сахарницу, — повторил Дэниел, глядя на Марию. — Сейчас же.
Мария вышла из комнаты. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Итана и дробь дождя, который снова начал барабанить по окнам. Прошло полминуты. Может быть, минута. Виктория стояла, выпрямившись, скрестив руки на груди. Её ноздри раздувались. Она больше ничего не говорила, но взгляд, который она бросила на Итана, был полон такой холодной, концентрированной ненависти, что мальчик невольно отшатнулся.
Мария вернулась. В её руках была серебряная сахарница. Небольшая, изящная, с выгравированным вензелем на крышке. Она протянула её Дэниелу.
— Открой, — велел он.
Мария осторожно сняла крышку. Внутри был сахар. Обычный белый сахар. Мелкий, как песок. Он наполнял сахарницу примерно до половины.
— Ну и что? — Виктория торжествующе усмехнулась. — Это просто сахар. Обычный сахар. Я кладу его в кофе. Иногда — в выпечку. Что ты собираешься доказывать?
Дэниел взял сахарницу и поднёс её к лицу. Он долго вглядывался в белый порошок. Потом понюхал. Потом зачерпнул щепотку и растёр между пальцами.
— Это просто сахар, — повторила Виктория. — И ты ничего не докажешь.
Итан вдруг зашевелился на кровати.
— Этот запах, — прошептал он. — Я узнаю его. Она сыпала это в гипс. Тот же самый запах.
— Замолчи! — крикнула Виктория. — Замолчи, маленький лжец!
— ЗАМОЛЧИ САМА! — рявкнул Дэниел так громко, что Виктория отшатнулась.
Он поставил сахарницу на стол и выпрямился во весь рост. Теперь он не сомневался. Теперь в его глазах была только холодная, спокойная ярость человека, который наконец понял правду.
— Я сейчас вызову полицию, — сказал он ледяным голосом. — И мы передадим эту сахарницу на экспертизу. И если там обнаружатся хоть какие-то вещества, кроме сахара... если там будут следы муравьёв, или яиц, или ещё чего-то...
— Ты не посмеешь! — закричала Виктория. — Ты не посмеешь тронуть меня! У меня есть адвокаты! У меня есть связи! Ты вылетишь из своего же дома, если попробуешь!
— Дом записан на меня, — спокойно ответил Дэниел. — Как и бизнес. Ты сама настояла на брачном договоре, забыла? В случае развода по твоей вине ты не получаешь ничего.
Лицо Виктории перекосилось. На секунду из-под маски красивой, ухоженной женщины выглянуло что-то хищное. Что-то такое, что заставило Марию перекреститься в третий раз за утро.
— Ты пожалеешь, — прошептала Виктория. — Ты даже не представляешь, как ты пожалеешь.
Она резко развернулась и вышла из комнаты. Её шаги простучали по коридору, потом по лестнице. Хлопнула входная дверь. За ней взревел мотор её автомобиля — белого «Мерседеса», купленного Дэниелом полгода назад в качестве подарка на годовщину свадьбы. Шум мотора стих вдали, растворившись в шуме дождя.
Дэниел опустился на колени перед кроватью сына. Он взял его здоровую руку в свои ладони и прижал к своему лбу.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости меня, сынок. Я должен был поверить тебе. Я должен был слушать тебя. Я чуть не потерял тебя.
Итан смотрел на отца сверху вниз. Его лицо, всё ещё серое и измученное, дрогнуло.
— Ты веришь мне теперь? — спросил он.
— Верю. Теперь — верю.
— Тогда вызови полицию. Пожалуйста. Пока она не вернулась.
Дэниел поднялся и достал из кармана телефон. Его пальцы дрожали, когда он набирал 911. Он назвал адрес, коротко описал ситуацию и попросил прислать не только полицию, но и скорую помощь.
Мария тем временем осторожно промокала руку Итана чистой марлей, которую принесла из аптечки. Она работала молча, но по её щекам всё ещё катились слёзы.
— Ты спасла его, — сказал Дэниел, закончив разговор. — Мария, ты спасла моего сына.
— Я должна была сделать это раньше, — ответила она, не оборачиваясь. — Я видела муравья ещё позавчера. Я должна была сразу сказать вам. Сразу. А я...
Она всхлипнула.
— Ты сделала это сейчас, — сказал Дэниел. — Ты сделала то, что должен был сделать я.
Он подошёл к окну и посмотрел на пустую подъездную дорожку, с которой только что уехала его жена. Дождь усиливался. Крупные капли барабанили по карнизу, словно кто-то невидимый колотил молотком. Где-то вдали завыла сирена — сначала тихо, потом всё громче.
Первым в дом Паркеров вошёл лейтенант Майкл Торрес — пожилой латиноамериканец с уставшим, изрезанным морщинами лицом и внимательными, ничего не упускающими глазами. Ему было под шестьдесят, и за тридцать четыре года службы в полиции Чикаго он видел столько, что его трудно было чем-то удивить. Но когда он поднялся на второй этаж и заглянул в спальню Итана, даже его дублёная кожа побледнела.
Позади него стояли двое патрульных — мужчина лет сорока с нашивкой «Офицер Ковальски» и молодая женщина-офицер, которую Торрес называл Ривера. Она прижала ладонь ко рту и отвернулась. Ковальски шумно выдохнул сквозь зубы.
— Господи боже, — пробормотал он. — Что здесь произошло?
Торрес ничего не ответил. Он медленно обошёл комнату, внимательно разглядывая пол, усеянный раздавленными муравьями, постель с тёмными пятнами, вскрытый гипс, из которого всё ещё выползали редкие насекомые. Потом его взгляд остановился на руке Итана, и лейтенант замер. Он смотрел долго, не меньше минуты, и за эту минуту его лицо изменилось. Усталость уступила место холодному, сосредоточенному бешенству.
— Ковальски, — произнёс он тихо, — вызывай скорую. Прямо сейчас. Скажи — нужен детский хирург и токсиколог.
— Уже вызвали, — ответил Дэниел. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и говорил глухим, неживым голосом. — Я позвонил, перед тем как вы приехали.
Торрес повернулся к нему.
— Вы — отец?
— Да. Дэниел Паркер.
— Рассказывайте, мистер Паркер. Всё, с самого начала. Когда наложили гипс, как вёл себя ребёнок, кто имел к нему доступ.
Дэниел отлепился от подоконника и опустился на стул возле кровати сына. Итан уже не плакал. Он лежал, полуприкрыв глаза, и дыхание его было поверхностным, частым, с присвистом. Мария держала его за здоровую руку и тихо молилась, перебирая чётки.
Дэниел заговорил. Он рассказал всё — про падение с игровой площадки, про визит к ортопеду, про то, как Итан начал жаловаться на боль уже на следующий день после наложения гипса. Как боль усиливалась. Как мальчик перестал есть и спать. Как начал говорить о том, что внутри гипса что-то ползает. Как он, отец, не верил ему. Как кричал на него. Как привязал ремнём к кровати.
Торрес слушал молча, не перебивая. Когда Дэниел закончил, лейтенант перевёл взгляд на Марию.
— Это вы сняли гипс?
— Я, сэр, — ответила Мария, не поднимая головы. — Сегодня утром. Я не могла больше ждать. Мальчик попросил меня отрезать ему руку. Он сказал — возьми хлебный нож и отрежь. И тогда я поняла, что медлить нельзя.
— Вы понимаете, что нарушили медицинские предписания? — спросил Торрес, но в его голосе не было ни угрозы, ни осуждения.
— Да, сэр. Понимаю. Но если бы я не сняла гипс, он бы умер.
Торрес кивнул. Он подошёл к столу, на котором всё ещё стояла серебряная сахарница. Осторожно, двумя пальцами, он снял крышку и заглянул внутрь. Понюхал. Потом достал из кармана прозрачный пакетик для вещественных доказательств и аккуратно поместил сахарницу внутрь.
— Это будет отправлено на экспертизу, — сказал он. — А где ваша жена, мистер Паркер?
— Уехала, — ответил Дэниел. — Пять минут назад. Села в машину и уехала в неизвестном направлении.
— На какой машине?
— Белый «Мерседес» S-класса. Номер Иллинойса, именной — VICKY P.
Торрес достал рацию и быстро отдал распоряжение — объявить автомобиль в розыск, выставить посты на выездах из города, проверить аэропорты. Он говорил отрывисто и чётко, и по его тону было ясно: теперь это не просто семейный скандал. Теперь это уголовное дело.
В этот момент в комнату вошли врачи скорой помощи — двое мужчин с носилками и женщина-фельдшер с чемоданчиком для экстренной помощи. Они замерли на пороге, увидев руку Итана.
— Пресвятая Дева, — выдохнул один из них.
— Работаем, — резко сказала фельдшер. — Мальчика нужно срочно в больницу.
Она быстро, но бережно осмотрела руку Итана, стараясь не касаться открытых ран. Её лицо было сосредоточенным, но Дэниел заметил, как дрогнули её губы.
— Пульс учащённый, — сообщила она. — Давление пониженное. Признаки сепсиса. Готовьте капельницу с антибиотиками и везите в Святого Луки. Пусть готовят операционную.
Итана переложили на носилки. Он тихо застонал, но не проснулся — сознание его было замутнено лихорадкой. Дэниел шёл рядом, держа сына за здоровую руку. В коридоре он обернулся и посмотрел на Торреса.
— Найдите её, — попросил он. — Пожалуйста, найдите.
— Найдём, — ответил лейтенант. — А вы пока поезжайте с сыном. Он нуждается в вас.
Скорая помощь уехала. Торрес остался в доме ещё на полчаса, опрашивая Марию и осматривая комнату Виктории. Он нашёл там много интересного — дорогую косметику, несколько паспортов с разными фамилиями, записную книжку с номерами телефонов, среди которых были зарегистрированные в других штатах. Но главной уликой по-прежнему оставалась сахарница, которую он лично повёз в лабораторию.
Итан был доставлен в детскую больницу Святого Луки в двенадцать часов дня. Его сразу же подняли в отделение неотложной хирургии. Дэниел остался в коридоре — один, если не считать Марии, которая приехала следом на такси и теперь сидела рядом с ним на жёстком больничном диване.
Время тянулось бесконечно. Дэниел смотрел на белые стены, на лампы дневного света, на медсестёр, снующих туда-сюда, и не мог избавиться от одной и той же мысли, которая крутилась в голове, как заезженная пластинка: «Я чуть не потерял его. Я чуть не потерял его из-за того, что не верил».
Через два часа двери операционной открылись, и к Дэниелу вышел пожилой хирург в зелёном медицинском костюме. Его звали доктор Абрамс, он был заведующим отделением детской хирургии. Он стянул маску с лица и устало потёр переносицу.
— Мистер Паркер, — начал он, — я работаю тридцать лет. Я видел многое. Ожоги. Переломы. Последствия автомобильных аварий. Но то, что я увидел сегодня на руке вашего сына...
Он замолчал, подбирая слова.
— Говорите как есть, — попросил Дэниел глухо.
— В ранах вашего сына обнаружены колонии трёх видов муравьёв, включая огненных муравьёв, чьи укусы особенно токсичны. Также обнаружены яйца, личинки и высокая концентрация сахарозы в глубине гипсовой повязки. Кто-то целенаправленно вносил сахар в гипс, создавая среду для привлечения и размножения насекомых.
— Сколько... — Дэниел сглотнул. — Сколько ему ещё оставалось?
Доктор Абрамс посмотрел ему прямо в глаза. Он не стал смягчать.
— Если бы гипс не сняли сегодня — ещё два, максимум три дня, и начался бы необратимый сепсис. Ещё неделя — и руку пришлось бы ампутировать. А если бы инфекция пошла дальше, в кровоток, мы бы говорили уже не о руке. Мы бы говорили о жизни.
Дэниел закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Мария, сидевшая рядом, положила ладонь ему на спину.
— Вы спасли ему жизнь, — сказал доктор Абрамс, глядя на неё. — Если бы не вы, мы бы не разговаривали сейчас о лечении. Мы бы разговаривали о похоронах.
Мария заплакала. Она плакала молча, без всхлипов, и слёзы катились по её морщинистым щекам и падали на передник, всё ещё испачканный муравьиной кровью.
Вечером того же дня Дэниел снова встретился с лейтенантом Торресом. На этот раз они разговаривали в больничном кафетерии, за пластиковым столиком у окна. За окнами снова моросил дождь, и капли стучали по стеклу с той же монотонной настойчивостью, что и утром.
— Вашу жену пока не нашли, — сообщил Торрес без предисловий. — Машину обнаружили на парковке у автовокзала в Гэри, Индиана. Она пересела на автобус. Дальше след теряется.
— Как она могла уйти? — спросил Дэниел. — Вы же объявили план перехват.
— Она ушла до того, как план объявили. Она знала, что делать. Она действовала по заранее подготовленному плану. У меня складывается впечатление, что ваша жена — не просто истеричная дамочка, решившая избавиться от пасынка. Это кто-то более серьёзный.
Он достал из папки, лежавшей перед ним, несколько листов бумаги.
— Мы проверили её документы. Точнее, те документы, которые нашли в её комнате. Паспорт на имя Виктории Паркер — настоящий, выдан два года назад. Но кроме него мы нашли ещё два паспорта. Один — на имя Вероники Хейз. Другой — на имя Элизабет Монтгомери. Оба с её фотографией. Оба подлинные, не поддельные.
Дэниел уставился на фотографии. С них смотрела его жена. Та же причёска. Те же глаза. Но имена были другими.
— Кто она? — прошептал он.
— Мы пока выясняем, — ответил Торрес. — Я отправил запрос в ФБР. Если у вашей жены есть федеральное досье, мы узнаем об этом завтра. Но уже сейчас могу сказать: вы стали жертвой профессиональной мошенницы. Она вышла за вас не по любви. Она вышла за вас по расчёту.
Дэниел долго молчал, глядя в чашку с остывшим кофе. Потом спросил:
— Что будет с Итаном? Когда он поправится?
— Врачи говорят — руку удалось спасти. Но потребуется пересадка кожи. Несколько операций. Месяцы реабилитации. И долгая работа с психологом. Ваш сын пережил то, что не каждый взрослый способен вынести.
Дэниел медленно кивнул.
— А Виктория? Если её найдут? Что ей грозит?
Торрес откинулся на спинку стула.
— По законодательству Иллинойса — покушение на убийство несовершеннолетнего. Это статья, предусматривающая от десяти до тридцати лет лишения свободы. Но если ФБР подтвердит, что она совершала подобные преступления в других штатах, речь пойдёт о федеральном преследовании. А там сроки жёстче.
— Десять лет, — повторил Дэниел. — Это всё? Десять лет за то, что она чуть не убила моего сына?
— Это минимум, — сказал Торрес. — Максимум — гораздо больше. Но для начала нам нужно её найти.
На следующий день Торрес позвонил Дэниелу в шесть утра и попросил срочно приехать в участок. Когда Дэниел вошёл в прокуренный кабинет лейтенанта, тот сидел за столом, а перед ним стояла женщина лет сорока в строгом сером костюме. У неё были коротко стриженные тёмные волосы, цепкие глаза и манера держаться, выдававшая федерального агента.
— Мистер Паркер, — сказал Торрес, — познакомьтесь. Это специальный агент ФБР Ребекка Холланд. Она занимается делом вашей жены на федеральном уровне.
— ФБР? — Дэниел нахмурился. — Почему ФБР? Что происходит?
Холланд открыла тонкую папку, которую держала в руках, и положила перед Дэниелом несколько фотографий.
— Мистер Паркер, настоящее имя вашей жены — Вероника Хейз. Она находится в федеральном розыске уже шесть лет. За это время она сменила три имени и три штата. Мы подозреваем её в мошенничестве на сумму более восьми миллионов долларов, подделке документов и причастности к двум смертям детей от предыдущих браков.
Дэниел опустился на стул. Его лицо стало серым.
— Детей?
— Да. Первый случай — в Такервилле, штат Кентукки. Пять лет назад. Богатый фермер, вдовец с пятилетней дочерью. Через месяц после свадьбы девочка попала в больницу с отравлением бытовой химией. Врачи подозревали мачеху, но доказать ничего не смогли. Девочка выжила, но осталась инвалидом. Вероника исчезла за день до того, как полиция получила ордер на её арест.
Она перевернула страницу.
— Второй случай — в Майами, Флорида. Три года назад. Владелец сети ресторанов, вдовец с семилетним сыном. У мальчика была аллергия на арахис. Через полтора месяца после свадьбы он съел печенье с арахисовым маслом — якобы сам взял из шкафа — и умер от анафилактического шока. Мачеху допрашивали, но адвокат сумел снять все обвинения.
— Адвокат, — повторил Дэниел. — Какой адвокат?
— Маркус Гринберг, — ответила Холланд, доставая ещё одну фотографию. — Один из лучших адвокатов Чикаго по бракоразводным процессам. Он защищал Веронику во Флориде. Он же составляет брачные договоры для неё в каждом новом браке. У нас есть основания полагать, что он не только её адвокат, но и сообщник.
Дэниел взял фотографию. С неё смотрел мужчина лет пятидесяти с грубым, обветренным лицом и холодными, расчётливыми глазами.
— Я знаю его, — тихо сказал Дэниел. — Он составлял наш брачный договор. Виктория сама привела его. Сказала, что это её старый знакомый, лучший в городе.
— Он действительно лучший, — кивнула Холланд. — И он обеспечивает ей полную юридическую защиту. Каждый брачный договор, который он составлял для Вероники, имеет одну особенность: в случае смерти мужа и отсутствия других наследников всё состояние переходит к пережившей супруге. В первых двух случаях у мужей были дети от предыдущих браков. Один ребёнок стал инвалидом. Второй умер. Оба раза Вероника исчезала до того, как полиция успевала собрать достаточно улик.
Дэниел смотрел на фотографии, разложенные перед ним, и чувствовал, как внутри поднимается волна ледяного, парализующего ужаса.
— Она собиралась убить Итана, — произнёс он. — Моего сына. А потом, наверное, и меня.
— Вероятнее всего, да, — согласилась Холланд. — Вы были для неё ресурсом. Итан был препятствием. Препятствия она устраняет.
В комнате повисла тишина. Дэниел долго сидел, глядя в одну точку, потом спросил:
— Что мне делать?
— Помочь нам найти её, — ответила Холланд. — Вы знаете её привычки. Её слабые места. Людей, с которыми она общалась. Любую мелочь, которая может навести на след.
— Я не знаю ничего, — горько усмехнулся Дэниел. — Я думал, что знаю её. А оказалось — я не знал о ней вообще ничего. Я прожил с этой женщиной полтора года и даже не догадывался, кто она такая.
Холланд закрыла папку.
— Вы не первый, кто так говорит, мистер Паркер. Вероника — мастер манипуляции. Она умеет быть той, кем хотят её видеть. Она годами оттачивала это умение. Не корите себя.
Но Дэниел корил. Он сидел и прокручивал в голове все дни, недели, месяцы, прожитые рядом с ней. Вспоминал её улыбку, её голос, её прикосновения. И с каждым воспоминанием ему становилось всё тошнее. Потому что теперь он знал: всё это было ложью. Каждое слово. Каждый жест. Каждый поцелуй.
В его кармане завибрировал телефон. Он посмотрел на экран. Номер был скрыт.
— Ответьте, — быстро сказала Холланд. — Включите громкую связь.
Дэниел нажал кнопку ответа.
— Алло, — произнёс он.
В трубке послышалось лёгкое дыхание. А потом — голос, мягкий, обволакивающий, который он когда-то считал самым родным на свете.
— Привет, любимый, — произнесла Виктория. — Я смотрю, ты уже познакомился с агентами. Как тебе моя история?
Дэниел сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Где ты? — спросил он.
— Не дождёшься, — она тихо рассмеялась. — Ты ведь не думаешь, что я позволю тебе меня поймать? Ты, с твоими полицейскими друзьями и федеральными агентами? У меня есть ресурсы, Дэниел. У меня есть план. И я всегда довожу дела до конца.
— Ты пыталась убить моего сына, — сказал он глухо. — Ты хотела убить Итана.
— Я хотела получить то, что принадлежит мне по праву, — ответила она холодно. — Ты думаешь, я полтора года терпела твои разговоры о бизнесе, твою тоску по покойной жене и твоего капризного мальчишку просто так? Ради любви? Не смеши меня, Дэниел. Ты был проектом. Проект почти завершился, но ты решил поиграть в героя.
— Ты сядешь в тюрьму, — сказал Дэниел. — Тебя найдут.
— Меня ищут шесть лет, — ответила Виктория. — И до сих пор не нашли. А знаешь почему? Потому что я умнее их. И я вернусь, Дэниел. Когда ты меньше всего будешь ждать. Я закончу то, что начала. Никто не встанет между мной и тем, что моё.
Короткие гудки.
Холланд, не теряя ни секунды, схватилась за телефон и принялась отдавать распоряжения — отследить звонок, определить местонахождение, поднять группу быстрого реагирования. Она говорила быстро и жёстко, но по её напряжённому лицу Дэниел понял: звонок отследить не удалось. Виктория знала, что делает. Она использовала одноразовый телефон и говорила ровно столько, сколько нужно, чтобы её не успели засечь.
После телефонного звонка Виктории прошло три дня. Три долгих, мучительных дня, в течение которых Дэниел Паркер существовал словно в вакууме — между больничной палатой сына, полицейским участком и собственным кабинетом, где он пытался хотя бы частично решать неотложные дела по бизнесу. Дела шли из рук вон плохо, но сейчас это волновало его меньше всего.
Итан медленно шёл на поправку. Врачи провели уже две операции по очистке ран и пересадке кожи, взятой с бедра мальчика. Предстояла ещё как минимум одна, но главное — угроза сепсиса миновала. Хирурги сказали, что руку удастся сохранить полностью, хотя останутся шрамы. Глубокие, на всю жизнь.
Дэниел сидел у кровати сына и смотрел, как тот спит. Лицо Итана постепенно возвращалось к нормальному цвету. Тёмные круги под глазами ещё не сошли, но щёки уже не казались ввалившимися, а дыхание стало ровным и глубоким. Мальчик больше не кричал по ночам. Боль ушла — та страшная, непрекращающаяся боль, которая мучила его пять суток подряд. Теперь ему кололи обезболивающее и сильные антибиотики, и организм, молодой и сильный, постепенно брал своё.
Мария приезжала в больницу каждый день. Она привозила домашнюю еду — куриный бульон, который Итан так любил, рисовую кашу с тыквой, печёные яблоки. Мальчик ел мало, но с каждым днём всё больше, и это радовало Марию больше, чем что бы то ни было.
— Ты моя спасительница, — тихо сказал Итан однажды, когда она поправляла ему подушку. — Ты сказала мне правду. Если бы не ты, я бы не узнал.
Мария улыбнулась сквозь слёзы.
— Ты единственная, кто мне поверил, — добавил он. — Даже папа не верил.
Дэниел, сидевший тут же, вздрогнул. Эти слова резали его без ножа. Он встал и подошёл к окну, глядя на серое октябрьское небо. Перед его глазами снова и снова прокручивались картины, которые он хотел бы забыть, но не мог: собственный сын, привязанный ремнём к кровати; его крик, который он, отец, отказывался слышать; гипс, из которого выползают муравьи.
На третий день после госпитализации в палату Итана зашёл лейтенант Торрес. Он был одет в штатское — мятый серый пиджак, рубашка без галстука, — но по его лицу Дэниел сразу понял: новости есть. И новости нехорошие.
— Мистер Паркер, можно вас на минуту?
Они вышли в коридор. Торрес плотно закрыл за собой дверь и понизил голос.
— Мы не нашли Викторию. Она как сквозь землю провалилась. Мы проверили все адреса, все явки, всех её известных знакомых. Пусто. Такое впечатление, что у неё есть ресурсы, о которых мы даже не догадываемся.
Дэниел привалился спиной к стене.
— Но кто-то же должен ей помогать. Она не может просто исчезнуть.
— Может, — ответил Торрес. — И я почти уверен, что знаю, кто ей помогает.
Он достал из внутреннего кармана фотографию и протянул её Дэниелу. На снимке был тот самый мужчина, которого Холланд показывала раньше — Маркус Гринберг, адвокат.
— Мы навели справки, — продолжал Торрес. — Гринберг не просто адвокат вашей жены. Он был её мужем. Вторым по счёту. Они развелись семь лет назад, но сохранили очень тесные отношения. Он защищал её во Флориде, когда погиб ребёнок от предыдущего брака. Он составлял для неё брачный договор с вами. И, по нашим данным, именно он снял для неё крупную сумму наличными за день до того, как вы сняли гипс с руки Итана.
— Он знал, — прошептал Дэниел. — Он знал заранее, что ей придётся бежать.
— Да. И теперь он наш единственный шанс выйти на неё.
— Вы арестуете его?
Торрес покачал головой.
— Пока не можем. У нас нет прямых доказательств его соучастия. Только косвенные. Адвокатская тайна покрывает многое. Он может заявить, что просто оказывал юридические услуги своей клиентке, и будет формально прав. Чтобы его арестовать, нам нужно нечто большее. Показания свидетеля. Или документы, которые напрямую связывают его с преступлениями.
Дэниел молчал, глядя на фотографию. Его пальцы сжались в кулак. Он чувствовал себя загнанным в угол — враг где-то рядом, но дотянуться до него невозможно.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— Ждать, — ответил Торрес. — И надеяться, что Виктория допустит ошибку. Либо что Гринберг решит заговорить.
— А если не допустит? Если не заговорит?
Торрес посмотрел ему прямо в глаза.
— Тогда мы можем никогда её не найти, мистер Паркер. Я не буду вам врать. У неё огромный опыт. Она шесть лет скрывается от ФБР. Она умеет исчезать.
Дэниел отвернулся к окну. Его лицо, отражавшееся в тёмном стекле, выглядело постаревшим на десять лет.
В этот момент дверь палаты приоткрылась, и выглянула медсестра.
— Мистер Паркер, к вам посетитель, — сообщила она. — Говорит, что по срочному делу.
Дэниел и Торрес переглянулись. Лейтенант инстинктивно расстегнул кобуру.
— Кто? — спросил Дэниел.
— Не представился. Мужчина. Сказал, что вы его знаете.
В коридор из-за угла вышел Маркус Гринберг. На нём был дорогой тёмно-синий костюм и пальто из верблюжьей шерсти. В одной руке он держал кожаный дипломат, другую держал поднятой в примирительном жесте. Его лицо было спокойным, но под глазами залегли тени, которых Дэниел не помнил при их предыдущих встречах.
— Мистер Паркер, — произнёс Гринберг своим бархатным, хорошо поставленным голосом, — я знаю, что вы сейчас думаете. Но прошу вас — выслушайте меня.
Торрес шагнул вперёд, заслоняя Дэниела.
— Мистер Гринберг, я лейтенант Торрес из полиции Чикаго. Вам известно, что ваша клиентка находится в федеральном розыске?
— Моя бывшая клиентка, — поправил Гринберг. — И бывшая жена. Да, мне это известно.
— В таком случае вы должны понимать, что укрывательство преступника является уголовным преступлением.
— Я никого не укрываю, — спокойно ответил Гринберг. — Более того, я пришёл сюда, чтобы помочь следствию.
В коридоре повисла тишина. Дэниел смотрел на адвоката и пытался понять, что происходит. Этот человек был правой рукой Виктории. Он покрывал её преступления годами. Он составлял брачные договоры, которые облегчали ей доступ к деньгам очередной жертвы. И теперь он стоит здесь и говорит, что хочет помочь?
— Почему? — спросил Дэниел.
Гринберг опустил руку с дипломатом. Его лицо на мгновение утратило профессиональную невозмутимость.
— Потому что семь лет назад она убила моего сына, — произнёс он тихо.
Дэниел и Торрес замерли.
— У нас с Вероникой был сын, — продолжал Гринберг, и его голос впервые дрогнул. — Его звали Ноа. Ему было четыре года. Мы тогда жили в Майами. Я много работал, пропадал в офисе, а Вероника сидела с ребёнком. Однажды мне позвонили и сказали, что Ноа упал с лестницы. Сломал шейные позвонки. Умер мгновенно.
Он замолчал, глядя в пол.
— Вероника сказала, что была в душе. Что она ничего не слышала. Я поверил. Я любил её. Я защищал её перед полицией. Я использовал все свои связи и знания, чтобы закрыть дело. А три года назад я нашёл её дневник.
Гринберг открыл дипломат и достал потрёпанный блокнот в тёмной обложке.
— Вот он. Она вела его всё то время, что мы были женаты. Я никогда не заглядывал в её вещи — мне это казалось ниже моего достоинства. А зря. Потому что когда я наконец открыл этот блокнот, я прочитал там такое, от чего у меня поседели волосы за одну ночь.
— Что там? — спросил Торрес.
— Описание того, как она столкнула Ноа с лестницы. С подробностями. С чувствами. Она писала, что он был препятствием. Что он мешал ей получить наследство. Что она ждала подходящего момента два месяца. И когда момент настал, она просто подошла к нему сзади и толкнула. А потом стояла и смотрела, как он умирает.
Дэниел почувствовал, как его затошнило. Он представил себе эту картину — маленький мальчик, летящий вниз по лестнице, и женщина, которая стоит наверху и смотрит. Та же женщина, которая потом сыпала сахар в гипс его сыну.
— Почему вы молчали три года? — спросил Торрес. Его голос был жёстким.
— Потому что я был соучастником, — ответил Гринберг. — Я уничтожил улики, которые могли бы уличить Веронику. Я давил на свидетелей. Я делал всё, чтобы её оправдали. Если бы я пришёл с этим блокнотом в полицию три года назад, меня бы тоже посадили. Я боялся. Я просто продолжал работать на неё и ждал.
— Ждали чего?
— Ждал момента, когда смогу её остановить, не уничтожив самого себя, — он посмотрел на Дэниела. — Этот момент настал. Когда я узнал, что она сделала с вашим сыном, я понял: больше нельзя ждать. Она не остановится. Она будет убивать снова и снова, пока её не остановят.
Гринберг открыл дипломат и начал доставать из него документы — один за другим. Папки, фотографии, банковские выписки, копии свидетельств о смерти, записи телефонных разговоров.
— Здесь всё, — сказал он, выкладывая бумаги на больничную тумбу. — Все преступления. Все доказательства. Все случаи — от Кентукки до Иллинойса. Здесь координаты её тайных счетов, связи с сообщниками, фальшивые паспорта, которыми она пользовалась. И адрес в Индианаполисе, где она сейчас скрывается.
Торрес взял одну из папок и быстро пролистал её. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало глубокое потрясение.
— Этого хватит, чтобы посадить её на несколько пожизненных сроков, — пробормотал он.
— Этого хватит, чтобы посадить и меня, — спокойно добавил Гринберг. — Я передаю вам все документы без каких-либо условий. Делайте с ними, что сочтёте нужным. Включая моё уголовное преследование.
Дэниел посмотрел на адвоката. Теперь он видел перед собой не холодного, расчётливого дельца, а сломленного человека. Человека, который потерял сына. Который годами жил с грузом вины. И который наконец решился на поступок.
— Почему сейчас? — спросил Дэниел. — Почему не раньше?
— Потому что раньше я не видел выхода, — ответил Гринберг. — А теперь вижу. Ваш сын выжил, мистер Паркер. Мой — нет. Но я могу сделать так, чтобы ваш сын и другие дети больше никогда не оказались в опасности.
Он закрыл дипломат и поставил его на пол.
— Она в мотеле «Ред Руф» на шоссе I-90, — произнёс он. — Номер двести четырнадцать. У неё фальшивый паспорт на имя Джулии Морган. Она ждёт, пока я переведу ей очередную сумму денег, после чего собирается уехать в Мексику. Если хотите взять её — действуйте сегодня. Завтра будет поздно.
Торрес немедленно достал телефон и начал набирать номер Федерального бюро. Его голос звучал чётко и напряжённо:
— Агент Холланд, это Торрес. У нас есть точное местонахождение объекта. Мотель «Ред Руф», I-90, номер двести четырнадцать. Документы у меня на руках. Свидетели готовы дать показания. Высылайте группу захвата.
Гринберг стоял у стены, опустив голову. Дэниел подошёл к нему и встал напротив.
— Вы понимаете, что вас будут судить? — спросил он.
— Понимаю.
— И вы всё равно пришли?
Гринберг поднял глаза.
— Я не был хорошим отцом, мистер Паркер. Я не защитил своего сына. Но, может быть, я смогу защитить вашего.
Дэниел долго смотрел на него. Потом медленно протянул руку.
— Спасибо, — сказал он.
Гринберг пожал её. Его рукопожатие было слабым, неуверенным.
Через час в больницу прибыл спецагент Холланд вместе с группой захвата ФБР. Они быстро согласовали план операции и выехали в Индианаполис. Торрес уехал с ними. Дэниел остался в больнице, в палате сына.
Итан проснулся ближе к вечеру. За окнами снова моросил дождь, и капли барабанили по стеклу с тихой, убаюкивающей монотонностью.
— Пап, — позвал он слабым голосом.
— Да, сынок.
— Её поймали?
Дэниел покачал головой.
— Пока нет. Но поймают. Сегодня ночью. Я обещаю тебе.
Итан закрыл глаза и снова погрузился в сон. Дэниел сидел рядом, держал сына за здоровую руку и ждал.
Телефон зазвонил в три часа ночи. Дэниел схватил трубку после первого же гудка.
— Мистер Паркер, — раздался голос лейтенанта Торреса. В нём звучало сдержанное, но явное облегчение. — Мы взяли её. Она арестована. Без единого выстрела.
Дэниел выдохнул. Он не заметил, что всё это время не дышал.
— Где она?
— В наручниках. В машине ФБР. Через четыре часа она будет в федеральной тюрьме Чикаго. Ей предъявлены обвинения по пяти статьям, включая покушение на убийство, мошенничество в особо крупных размерах и убийство первой степени по делу её сына Ноа.
Дэниел закрыл глаза. Перед его мысленным взором проплыли образы — Итан на больничной койке, Мария с ножницами в руках, муравьи, копошащиеся в гипсе, лицо Виктории, искажённое злобой. А теперь — всё. Конец. Конец этому кошмару.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам, лейтенант.
— Не меня благодарите, — ответил Торрес. — Благодарите Марию. Если бы не она, мы бы разговаривали сейчас совсем о другом.
Дэниел положил трубку и посмотрел на спящего сына. Мальчик мирно дышал во сне. Его лицо было спокойным. Впервые за долгое, бесконечно долгое время — спокойным.
Дэниел Паркер, сорокадвухлетний владелец строительной компании, вдовец, отец, человек, чуть не потерявший всё, что было ему дорого, опустился на колени перед больничной койкой и заплакал. Но на этот раз это были слёзы облегчения.
Арест произошёл глубокой ночью, но Дэниел Паркер узнал о нём немедленно. Едва лейтенант Торрес положил трубку, как тишина больничной палаты словно ожила. За окнами ещё моросил нудный октябрьский дождь, но теперь его дробь казалась Дэниелу не траурной барабанной дробью, а размеренным, спокойным ритмом. Ритмом жизни, которая постепенно возвращалась на круги своя.
Он сел в кресло у кровати сына и просидел так до самого утра, не смыкая глаз. В голове крутились обрывки последних дней: вскрытый гипс, муравьи на простыне, лицо Виктории, искажённое злобой, когда она поняла, что проиграла. Всё это отступало, становилось прошлым. Страшным прошлым, которое ещё долго будет являться в ночных кошмарах, но всё-таки прошлым.
В девять утра в палату зашла Мария. Она принесла свежие булочки, которые испекла затемно, и термос с горячим какао — без сахара, как теперь было заведено в доме Паркеров. Увидев лицо хозяина, она сразу всё поняла.
— Взяли? — спросила она, ставя поднос на тумбочку.
— Взяли, — ответил Дэниел. — Сегодня ночью. В мотеле под Индианаполисом. Она сейчас в федеральной тюрьме.
Мария перекрестилась и беззвучно зашевелила губами, читая благодарственную молитву. Потом она деловито поправила одеяло на Итане и принялась раскладывать булочки на салфетке. Её движения были спокойными, уверенными — движениями человека, который вернулся на своё законное место и знает, что теперь всё будет правильно.
— Ты останешься с нами, Мария? — спросил вдруг Дэниел.
Она обернулась.
— А куда же я денусь, мистер Паркер? Я в этом доме пятнадцать лет. Вы думаете, я брошу мальчика после всего?
— Я не об этом. Я о том, что теперь ты не просто домработница. Ты член семьи. Я хочу, чтобы ты знала это.
Мария моргнула. Потом её глаза увлажнились, и она быстро отвернулась к окну, делая вид, что поправляет занавеску.
— Я всегда это знала, — сказала она тихо. — Всегда.
Итан проснулся около полудня. Он открыл глаза и увидел над собой лица двух людей, которые любили его больше всех на свете — отца и старой домработницы. Он слабо улыбнулся.
— Я слышал, как ты говорил по телефону, пап, — сказал он. — Её правда поймали?
— Правда, сынок. Она в тюрьме. И больше никогда к нам не приблизится.
Итан долго молчал, переваривая эту новость. Потом его глаза наполнились слезами, но он не отвернулся и не спрятал лицо в подушку. Он смотрел прямо на отца.
— Я пять дней просил тебя поверить мне, — сказал он. — Пять дней. Ты не верил.
Дэниел опустил голову.
— Знаю, сынок. Я виноват перед тобой. Мне нет оправдания.
— Ты прав, — сказал Итан спокойно. — Оправдания нет. Но ты поверил потом. И ты её посадил. Поэтому я тебя прощаю.
Дэниел порывисто обнял сына, стараясь не задеть забинтованную руку. Его плечи затряслись. Мария отошла к двери и деликатно отвернулась, но по её щекам тоже катились слёзы.
Следующие несколько недель прошли в больничных заботах. Итану сделали последнюю операцию по пересадке кожи — самую сложную. Врачи пересадили тонкие лоскуты с его же бедра на предплечье и ладонь. Операция длилась почти шесть часов, и всё это время Дэниел просидел в коридоре, глядя в одну точку.
Когда хирург вышел и сказал, что всё прошло успешно, Дэниел чуть не рухнул на пол от облегчения.
Через неделю Итан уже мог вставать и ходить по палате. Ещё через неделю его выписали домой. Это был странный день — радостный и тревожный одновременно. Мальчик возвращался в дом, где пережил самую страшную боль в своей жизни. Где провёл пять дней в аду, пока никто ему не верил.
Дэниел это понимал. Он заранее переделал спальню сына — перекрасил стены в мягкий голубой цвет, купил новую мебель, повесил другие шторы. Он хотел, чтобы ничто не напоминало Итану о тех днях. Но он знал, что главные воспоминания живут не в стенах, а в голове.
Вечером после возвращения они сидели в гостиной на первом этаже. Мария заварила свой знаменитый травяной чай с мятой и мелиссой. В камине горел огонь, и на стенах плясали тёплые оранжевые тени. За окнами шуршал дождь — в этом году октябрь в Иллинойсе выдался на редкость промозглым.
— Пап, — позвал Итан, глядя в огонь.
— Да, сынок.
— Я больше никогда не хочу мачеху. Никакую. Вообще.
Дэниел усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Я тоже. Мы теперь вдвоём. Мужской отряд.
— И Мария, — добавил Итан.
— И Мария, — согласился Дэниел. — Мария теперь главная по пирогам и душевным разговорам. Я уже повысил ей зарплату в два раза.
Мария, сидевшая в углу с вязанием, фыркнула.
— Лучше бы ремонт в моей комнате сделали, — сказала она ворчливо. — А то обои ещё при миссис Саре клеили.
Дэниел и Итан переглянулись и рассмеялись. Это был первый смех в доме Паркеров за очень долгое время.
В середине ноября состоялся суд. Он проходил в здании федерального суда в центре Чикаго. Дэниел пришёл один, без Итана — он не хотел, чтобы сын снова видел эту женщину. Зал был большим и холодным, с высокими потолками и рядами деревянных скамей. На скамье подсудимых сидела Вероника Хейз, она же Виктория Паркер, она же Элизабет Монтгомери.
Она изменилась за эти недели. Исчез безупречный макияж. Исчезла идеальная укладка. Волосы, теперь тусклые и неопрятные, были стянуты в простой хвост. Тюремная роба оранжевого цвета висела на ней мешком. Но глаза остались прежними — холодными, цепкими, расчётливыми. Когда она увидела Дэниела, входящего в зал, на её губах мелькнула та самая улыбка, которую он так хорошо запомнил.
Прокурор, пожилая женщина с резким голосом и стальным взглядом, зачитала обвинение. Оно заняло почти полчаса. Эпизод за эпизодом, преступление за преступлением. Кентукки, Флорида, Иллинойс. Мошенничество, подлог, покушение на убийство. И наконец — убийство первой степени по делу Ноа Гринберга, четырёхлетнего сына Вероники.
Маркус Гринберг сидел в первом ряду. Он дал показания против бывшей жены — подробные, спокойные, убийственные. Он рассказал всё: про дневник, про лестницу, про то, как она стояла и смотрела на умирающего сына. Его голос звучал ровно, но лицо было белым, как бумага. После дачи показаний он вернулся на своё место и больше не проронил ни слова.
Судья — пожилой мужчина с тяжёлым, неулыбчивым лицом — выслушал все стороны и объявил приговор.
— Вероника Хейз, также известная как Виктория Паркер и Элизабет Монтгомери, вы признаны виновной по всем пунктам обвинения. Суд приговаривает вас к пожизненному лишению свободы без права на досрочное освобождение.
Вероника выслушала приговор не дрогнув. Когда конвоиры подняли её со скамьи, чтобы увести, она повернула голову и нашла взглядом Дэниела. Их глаза встретились. И в этот миг она произнесла — негромко, но отчётливо, так что слышали все в первых рядах:
— Ты думаешь, что победил? Люди вроде меня не исчезают, Дэниел. Мы возвращаемся. Рано или поздно мы возвращаемся.
Её вывели. Тяжёлые двери захлопнулись. В зале повисла тишина.
Дэниел сидел неподвижно, глядя на пустую скамью подсудимых. Слова Виктории эхом отдавались в его голове. Он вспомнил разговор с агентом Холланд месяц назад. «Она уходит от нас уже в шестой раз», — говорила тогда Холланд. «У неё есть сообщники. У неё есть ресурсы. Она всегда на шаг впереди».
Но сейчас всё было иначе. Сейчас у ФБР были все доказательства, все документы, все свидетели. Сейчас её адвокат и сообщник сам дал против неё показания. Сейчас за ней захлопнулись двери федеральной тюрьмы строгого режима.
И всё же — что-то в её голосе, в её последнем взгляде, заставило Дэниела похолодеть. Что-то такое, что не давало ему покоя всю дорогу домой.
Вечером он сидел в гостиной с Итаном. Мальчик рисовал в альбоме — левой рукой, потому что правая ещё заживала. Он старательно выводил контуры дома, дерева, собаки, и его язык был слегка высунут от усердия.
— Пап, — сказал он вдруг, не отрываясь от рисунка.
— Да?
— А она правда больше не вернётся?
Дэниел помолчал. Ему хотелось сказать «да, правда». Ему хотелось пообещать сыну полную безопасность. Но он слишком хорошо помнил глаза Виктории.
— Её посадили в тюрьму на всю жизнь, — сказал он осторожно. — Таких, как она, не выпускают.
— Но она сказала, что вернётся.
— Ты слышал? — удивился Дэниел.
— Мария рассказала. Она была в зале. Она сидела сзади и всё слышала.
Дэниел вздохнул. От Марии ничего не скроешь.
— Сынок, — сказал он, присаживаясь рядом, — посмотри на меня.
Итан поднял глаза от альбома.
— Та женщина сказала много страшных слов. Но это всего лишь слова. Её посадили в тюрьму, из которой не выходят. У неё больше нет друзей, нет денег, нет сообщников. Её адвокат теперь даёт показания против неё. Ей некого позвать на помощь. Она сказала это просто потому, что хотела напугать меня напоследок. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Итан, но в его глазах ещё таилась тень сомнения.
— Мы больше никогда не увидим её, — твёрдо сказал Дэниел. — Никогда. Обещаю тебе.
Итан долго смотрел на отца, потом вернулся к рисованию. Он дорисовывал солнце над домом — ярко-жёлтое, с лучиками во все стороны.
Вечером, когда мальчик уже спал, а Мария ушла в свою комнату, Дэниел вышел на заднюю веранду. Он стоял под крышей, глядя, как дождь поливает газон и размывает дорожки, усыпанные мокрыми листьями. Где-то вдалеке светились окна соседских домов. Оттуда, из нормального, здорового мира, доносился едва слышный смех и обрывки музыки. Мир продолжал жить своей жизнью, в то время как дом Паркеров всё ещё зализывал глубокие, кровоточащие раны.
Дэниел думал о будущем. Ему предстояло заново строить отношения с сыном. Заслуживать его доверие — то самое доверие, которое он сам разрушил за пять дней неверия. Предстояло восстанавливать бизнес, запущенный за время кризиса. Предстояло разбираться с собственным чувством вины, которое грызло его изнутри и, наверное, будет грызть ещё долго.
Но было и другое. Было чувство странного, горького облегчения от того, что кошмар кончился. Что правда восторжествовала — пусть и дорогой ценой. Что его сын жив и идёт на поправку. Что в их доме снова зажёгся свет.
Он ещё долго стоял на веранде, слушая дождь и думая обо всём этом. А потом развернулся и зашёл в дом. Плотно закрыл за собой дверь. Запер её на все замки — привычка, появившаяся за эти страшные дни.
Проходя мимо кухни, он заглянул внутрь. На столе стояла та самая серебряная сахарница, которую Мария после суда забрала из вещественных доказательств. Она была пустой. Вымытой до блеска. Мария сказала, что выбросит её, но Дэниел попросил оставить.
— Зачем она вам, сэр? — удивилась тогда домработница.
— Чтобы помнить, — ответил Дэниел. — Чтобы никогда не забывать, к чему приводит слепота.
Он взял сахарницу в руки. Серебро холодно блеснуло в свете кухонной лампы. Дэниел смотрел на неё долго, а потом поставил на полку над камином. На самое видное место. Чтобы каждый день, проходя мимо, помнить о том, что его сын говорил правду. Что зло иногда приходит в дом под видом любви. И что доверять нужно не тем, кто красиво говорит, а тем, кто молча делает своё дело.
На следующий день с утра приехал лейтенант Торрес. Он был без формы, с бумажным пакетом из кофейни в одной руке и толстой папкой в другой.
— Я пришёл попрощаться, — сказал он, усаживаясь в кресло в гостиной. — Дело закрыто. Материалы переданы в федеральный архив. Моя часть работы закончена.
Дэниел налил ему кофе.
— Я так и не поблагодарил вас как следует, лейтенант.
— Не за что благодарить. Я делал свою работу. Вот кого надо благодарить — это Марию и вашего сына. Они настоящие герои этой истории.
— Знаю, — сказал Дэниел. — Я каждый день благодарю их.
Торрес отпил кофе и поморщился.
— Холодный. Ничего, сойдёт. Я вот что хотел сказать, мистер Паркер. За свою карьеру я видел много дерьма. Простите за прямоту. Но такие, как Вероника Хейз, попадаются раз в двадцать лет. Это особый тип людей. Они умны, расчётливы и невероятно жестоки. Они воспринимают других как ресурс. Вы столкнулись с чудовищем. И вы победили. Не корите себя за то, что не сразу разглядели её. Таких не разглядеть.
Дэниел молча кивнул. Слова лейтенанта немного облегчали груз, но не снимали его полностью.
— У вас есть мой телефон, — сказал Торрес, вставая. — Если что — звоните. И берегите сына. Такие вещи, как у вас, не проходят бесследно. Ему понадобится время. И ваша поддержка.
Он ушёл, оставив на столике пустую чашку и недопитый кофе. Дэниел проводил его до двери и долго стоял на пороге, глядя, как машина лейтенанта скрывается за поворотом.
Через месяц Итан вернулся в школу. Это был трудный день. Дэниел сам отвёз сына на машине и до последнего сидел на парковке перед школьным двором, глядя, как мальчик неуверенно шагает к крыльцу. Он боялся. Боялся, что одноклассники будут дразнить Итана из-за руки. Боялся, что кто-то спросит про гипс, про Викторию, про то, что случилось. Боялся, что сын замкнётся в себе.
Но Итан вернулся домой спокойным. Он рассказал, что учительница посадила его за первую парту и разрешила не писать правой рукой, пока она не заживёт окончательно. Что мальчишки спросили, где он был, и он ответил — болел. Что никто не стал смеяться над шрамами.
— Они сказали, что шрамы — это круто, — добавил Итан, и в его голосе прозвучала нотка гордости. — Как у солдата.
Вечером Дэниел сидел в гостиной и читал. Итан лежал на диване и смотрел мультфильмы. Мария вязала в своём кресле. В камине снова горел огонь, и дом Паркеров наконец-то наполнился тем, чего в нём не было много недель — простым, будничным покоем.
В новостях по телевизору показали сюжет о Веронике Хейз. Её называли «Чикагской чёрной вдовой» — газетчики быстро придумали броский заголовок. Рассказывали про череду её преступлений, про фиктивные браки, про погибших детей. Дэниел хотел выключить телевизор, но Итан вдруг сказал:
— Не выключай. Я хочу посмотреть.
Они досмотрели сюжет вместе. Когда он закончился, Итан долго сидел молча, глядя в тёмный экран. Потом повернулся к отцу.
— Пап, а Маркуса Гринберга посадят?
— Его судят отдельно. Ему дали условный срок. Учитывая, что он добровольно сдал улики и дал показания, прокурор просил о снисхождении.
— Это справедливо? — спросил Итан.
Дэниел задумался.
— Не знаю, сынок. Он потерял сына. Он жил с этим много лет. Может быть, его наказание — не тюрьма. Может быть, его наказание — то, что он видит каждую ночь в своих снах.
— Я видел его, — сказал Итан. — В суде. Он сидел и плакал, когда рассказывал про Ноа.
— Да. Я тоже видел.
— Мне его жалко.
Дэниел посмотрел на сына с удивлением. После всего, что случилось, мальчик нашёл в себе силы пожалеть человека, который годами покрывал преступницу.
— Ты удивительный, — сказал Дэниел тихо.
— Почему?
— Потому что ты не озлобился. После всего, что с тобой сделали, ты не озлобился.
Итан пожал плечами.
— Если я буду злым, я стану как она. А я не хочу.
Дэниел обнял сына и долго не отпускал.
Зима в том году выдалась снежной и долгой. Дом Паркеров постепенно отогревался от пережитого ужаса. Итан продолжал ходить на физиотерапию, разрабатывал руку, и врачи говорили, что к лету он сможет пользоваться ею почти как раньше. Почти — потому что некоторые нервы были повреждены безвозвратно, и полная чувствительность уже не восстановится.
— Ничего страшного, — сказал Итан, когда услышал это. — Лишь бы не болело.
Шрамы остались. Глубокие, розовато-белые, они пересекали предплечье и ладонь причудливой сеткой. Но Итан не стеснялся их. Когда весной он впервые надел футболку с коротким рукавом и вышел на улицу, соседский мальчик спросил:
— Что это у тебя?
Итан посмотрел на свою руку, потом на соседа.
— Меня хотели убить, — ответил он спокойно. — Но не убили. Теперь я ношу это как напоминание.
Мальчик вытаращил глаза и побежал рассказывать родителям. А Итан пошёл дальше, к качелям, и залез на них без посторонней помощи — впервые после травмы.
Дэниел наблюдал за ним из окна гостиной и улыбался. Он видел, как его сын, его маленький, измученный мальчик, превращается в сильного, уверенного в себе подростка. В человека, который прошёл через ад и вышел из него другим. Может быть, даже лучшим.
В мае они с Итаном и Марией поехали на озеро Мичиган. Был тёплый солнечный день, один из тех дней, когда хочется забыть обо всём и просто дышать полной грудью. Они расстелили плед на траве, Мария накрыла импровизированный стол — сандвичи, фрукты, лимонад в термосе — и они сидели втроём и смотрели на воду, на чаек, на далёкие белые паруса яхт.
— Пап, — вдруг сказал Итан.
— Да?
— Я думаю о том, что ты сказал тогда, ночью. Что ты больше никогда не перестанешь меня слушать.
— Я помню, — ответил Дэниел.
— Ты держишь слово. Ты правда изменился.
Дэниел посмотрел на сына. Ветер трепал его светлые волосы. Шрамы на руке белели под солнцем.
— Я должен был измениться, — сказал он. — Я чуть не потерял тебя. Если бы не Мария...
— Ой, да хватит уже про Марию, — проворчала домработница, но её глаза улыбались.
— Мария — герой, — твёрдо сказал Итан. — И точка.
Они рассмеялись. Смех разнёсся над озером, смешался с криками чаек и шумом прибоя. И в этот момент Дэниел Паркер почувствовал, что последний осколок льда, застрявший в его сердце после всех этих событий, растаял.
Он обвёл взглядом озеро, небо, сына и старую женщину, спасшую их семью. И впервые за много месяцев подумал о том, что жизнь продолжается. Что будущее — есть. Что впереди ещё много хороших, солнечных дней. И что самое страшное осталось позади.
Навсегда.
Вечером, когда они вернулись домой, на автоответчике горел значок нового сообщения. Дэниел нажал кнопку. Механический голос произнёс:
— Вам одно новое сообщение.
Щелчок.
И тишина. Только лёгкое дыхание в трубке.
А потом — голос. Мягкий, обволакивающий. Голос, который Дэниел узнал бы из тысячи.
— Здравствуй, любимый. Я же говорила — я вернусь.
Короткие гудки.
Дэниел застыл посреди гостиной с пультом в руке. Кровь отлила от его лица. Сердце заколотилось с утроенной силой.
— Мария, — позвал он изменившимся голосом. — Уведи Итана наверх.
Но Итан уже стоял в дверях и смотрел на отца расширенными от ужаса глазами. Он тоже слышал.
В трубке снова зашуршало, и автоответчик переключился на следующее сообщение. На этот раз голос был мужской — усталый, напряжённый, с металлическими нотками.
— Мистер Паркер, это лейтенант Торрес. Перезвоните мне, как только получите это сообщение. Вероника Хейз сегодня утром была этапирована в тюрьму общего режима в Индиане. При перевозке произошло нападение на конвой. Ей удалось скрыться. Мы начали поиски, но... Будьте осторожны. Она очень опасна. И она знает ваш адрес.