Александра приехала к Громовым в воскресенье, к двум часам, как договаривались.
День был пасмурный, срывался мелкий дождь, и она, выходя из троллейбуса, подумала, что зря надела замшевые туфли. Но менять что-то было поздно.
В руках она несла коробку с пирожными из кондитерской на Арбате и пакет с апельсинами — Валентина Захаровна любила, когда к чаю подают что-то помимо сладкого, и Александра это учла.
Никита открыл дверь в домашнем свитере, слегка взъерошенный. Казалось, мужчина либо только проснулся, либо, наоборот, совсем не спал.
Щеки у него горели, и дышал он часто — видно было, что перед самым приходом Александры он с кем-то спорил.
— Заходи, — сказал он и чмокнул ее в щеку, стараясь говорить спокойно. — Мама на кухне. Раздевайся.
В прихожей пахло ванилью и жженым сахаром. Валентина Захаровна пекла свой фирменный кекс, который всегда подавали к чаю, когда ждали гостей.
Александра сняла туфли, аккуратно поставила их на полку для обуви, надела тапочки, которые привезла с собой еще в прошлый раз, — свои, домашние, потому что гостевые ей были велики и она в них шаркала.
— Я пока руки помою и помогу, — сказала она Никите.
— Не надо, — он почему-то замялся и даже загородил собой проход в коридор. — Погоди. Давай пока в комнату пройдем, я тебе покажу новый альбом.
Но Александра, не придав его тону значения, уже двинулась по коридору в сторону кухни.
Девушка хотела поздороваться, предложить помощь, показать, что она не из тех невесток, что сидят в гостиной и ждут, пока их обслужат.
Невеста не дошла до кухни нескольких шагов. Кухонная дверь была приоткрыта — видимо, Никита, когда шел открывать, не прикрыл ее за собой.
И оттуда, из кухни, доносился голос Валентины Захаровны. Женщина говорила громко, не таясь, и обращалась, судя по всему, к сыну, который только что вышел и, как она думала, сейчас вернется, либо же просто не могла остановиться и выкрикивала то, что накипело, ему в спину. Голос ее перекрывал и шум вытяжки, и бульканье воды в кране.
— Ты мне объясни, Никита, я не понимаю! — звучало из кухни. — Ты куда пошел, подожди, я с тобой разговариваю! Нет, вы на него посмотрите! Ну ладно бы еще характер, характер стерпится — слюбится. Но внешность-то, внешность! Ты посмотри на нее внимательно. Нос утиный, лоб лошадиный. Не мог найти невесту покрасивее? Она же нашу породу испортит! Я не хочу потом ходить со страшными внуками и позориться!
Александра остановилась. В коридоре было темно, горела только лампочка над входной дверью.
Она стояла, прижимая к груди коробку с пирожными, и слушала эту фразу, которая в тишине квартиры прозвучала так отчетливо, будто была сказана ей прямо в ухо.
Потом развернулась и на цыпочках пошла обратно в прихожую. Никита, который шел за ней следом, ничего не успел понять.
Александра схватила с полки туфли, сунула ноги прямо в них, не застегивая, и выскочила на лестничную клетку.
— Саша! — крикнул жених. — Саша, стой!
Невеста сбежала по лестнице, держась за перила, и выбежала на улицу под дождь.
Остановившись, она перевела дух и заметила, что коробка с пирожными все еще у нее в руках.
Бросив ее в мусорный бак у подъезда, Александра пошла к остановке. С балкона четвертого этажа донесся голос Никиты, но она не обратила на него внимания и проследовала к автобусной остановке.
Александра работала начальником сметного отдела в строительном тресте. Ей было тридцать два года, она была женщиной самостоятельной, с хорошей зарплатой и отдельной квартирой в Кузьминках.
С Никитой они познакомились два года назад на выездном совещании по застройке Южного округа.
Мужчина приехал от компании-подрядчика, которая занималась слаботочными системами.
Доклад у него был толковый, с цифрами и графиками, и сама Александра отметила его еще до того, как они были представлены друг другу в кофе-брейк.
Он был спокойный, молчаливый, слегка мешковатый, но улыбался хорошо. Ухаживать Никита начал не сразу, долго присматривался, потом пригласил на выставку архитектурных проектов, затем — в театр, потом как-то само собой вышло, что они стали встречаться. Через год Никита сделал предложение.
Свою будущую свекровь, Валентину Захаровну, Александра увидела месяца через четыре после знакомства.
Никита долго не звал ее в гости. Отшучивался, переводил тему. А потом как-то признался:
— Ты пойми, мама у меня сложная. Отец рано умер, она одна меня тянула. Если будет ворчать, то ты не принимай близко к сердцу.
Валентина Захаровна жила в той самой квартире на Флотской улице, которую муж ее, Виталий Андреевич, получил от Министерства иностранных дел еще в семидесятых.
Квартира была большая, с высокими потолками и лепниной, но обстановка в ней застыла где-то в середине восьмидесятых.
Тяжелые шторы, полированная стенка с хрусталем, который никогда не использовали по назначению, и пианино красного дерева, занимавшее половину гостиной.
Валентина Захаровна когда-то преподавала музыку, но после смерти мужа бросила работу и жила на пенсию покойного супруга, которая была довольно значительной.
При первом знакомстве свекровь оглядела Александру с ног до головы и сказала:
— А вы высокая и кость широкая. Это хорошо, для работы хорошо. А для женщины — не очень.
Потом они пили чай, и Валентина Захаровна расспрашивала, кто родители, где жили, какая квартира.
Узнав, что отец Александры всю жизнь проработал на заводе имени Лихачева, а мать — бухгалтером в ЖЭКе, она поджала губы и перевела разговор на погоду.
С того дня всё и началось. Каждое воскресенье, когда они приезжали обедать, Валентина Захаровна находила, к чему придраться.
То Александра не так сидит, то не так ест, то вилку не с той стороны берет. Один раз, когда Никита вышел покурить на балкон, она наклонилась к невестке и тихо, почти ласково, сказала:
— Вы бы, Сашенька, за лицом последили. Есть же сейчас косметологи хорошие. Нос можно поправить, подбородок. Я могу оплатить. Сделаем из вас конфетку.
Александра тогда закусила губу и промолчала. Вечером, дома, она два часа просидела на кухне, глядя в темное окно.
Потом женщина легла спать, а наутро поехала на работу, потому что нужно было сдавать квартальный отчет, и времени на переживания не оставалось.
Так все и накапливалось — месяц за месяцем, обида за обидой. И вот теперь терпение лопнуло.
После того воскресенья Александра три дня не отвечала на звонки Никиты. Она поставила телефон на беззвучный режим и занималась делами: провела совещание с подрядчиками, съездила на объект, подписала акты выполненных работ и разругалась с поставщиками арматуры, которые в очередной раз задержали отгрузку.
Вечерами она возвращалась в пустую квартиру, грела готовые котлеты из кулинарии, пила чай и ложилась спать. Думать о случившемся не хотелось.
На четвертый день Никита приехал к ней на работу без предупреждения. Охранник позвонил на внутренний, сказал: "Александра Павловна, тут к вам молодой человек, говорит, жених".
Она спустилась в вестибюль. Жених стоял у турникета, мял в руках букет роз, и вид у него был совершенно потерянный.
— Саша, давай поговорим, — проговорил он.
Они вышли на улицу, сели на скамейку возле проходной.
— Я слышала, что сказала твоя мать, — заговорила невеста первая, не давая ему начать с извинений. — Я пришла раньше, ты не предупредил, что она на кухне. И я слышала каждое слово. Про нос, про породу, про страшных внуков. А ты, Никита, ей ничего не ответил. Ты просто промолчал.
— Саша, ну что я должен был ответить? — Никита развел руками. — Крикнуть на нее? Она пожилой человек, она по-другому не умеет. Ты же знаешь, как она ко мне относится. Я один у нее. Она боится меня потерять.
— Она боится не потерять тебя, — спокойно поправила Александра. — Она боится, что ты перестанешь быть ее собственностью. И я ей в этом мешаю. Понимаешь? Не как человек мешаю, а как функция.
Мужчина замолчал. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону:
— Я поговорю с ней. Серьезно. Я обещаю тебе, что поставлю вопрос жестко. Приезжай в пятницу. Я устрою ужин, будут гости. Если после этого ты скажешь, что все кончено, — я уйду и больше тебя не побеспокою.
— Какие гости?
— Увидишь. Доверься мне в последний раз.
Александра помолчала. Вспомнила, как они прошлым летом ездили в Суздаль, как Никита читал ей вслух какую-то книгу по истории архитектуры, как они строили планы на будущее. Ей вдруг стало жаль всего этого. Она махнула рукой.
— Хорошо. В пятницу, так в пятницу. Но предупреди свою мать, что я приду. Не хочу больше подслушивать под дверями.
В пятницу она приехала на Флотскую ровно в семь. Платье надела то же самое, в котором была в прошлый раз, из темно-зеленого крепдешина с глухим воротом.
Александра нарочно не стала покупать ничего нового, чтобы не думали, будто она старается понравиться.
В руках держала только сумочку, никаких пирожных и апельсинов на этот раз не везла.
Дверь открыл Никита. Он был при галстуке, что случалось с ним редко, и от него пахло одеколоном.
— Проходи, — произнес жених. — Все уже почти в сборе.
В гостиной горела люстра, стол был накрыт белой скатертью, с приборами на четыре персоны.
Рядом с каждым прибором стояли карточки с именами. "Виталий Андреевич", "Валентина Захаровна", "Никита", "Александра".
Увидев имя покойного мужа, Александра вопросительно взглянула на Никиту, но он только покачал головой и показал глазами в сторону кухни. Оттуда как раз выходила Валентина Захаровна.
Выглядела старушка торжественно и строго: темно-синее платье в пол, на плечи накинут газовый платок, на груди — камея, которую, как рассказывал Никита, ей подарил муж на серебряную свадьбу.
— Здравствуйте, Сашенька, — произнесла она сквозь зубы. — Раздевайтесь.
В дверь позвонили. Никита пошел открывать, и вскоре в гостиную вошел высокий сухой старик с тростью.
Одет он был в костюм, сшитый явно на заказ, и держался с той особенной, старомодной учтивостью, какая бывает у людей, привыкших к дипломатическим приемам.
— Павел Дмитриевич Рябинин, — представил его Никита. — Старый друг нашей семьи. Они с отцом вместе служили в посольстве в Берне.
Павел Дмитриевич поцеловал руку Валентине Захаровне, потом Александре и сел за стол на то место, где стояла карточка "Виталий Андреевич".
— Валя, вы не возражаете? — спросил он. — Никита попросил меня сегодня побыть голосом Виталия. Виталий Андреевич был моим ближайшим другом, и я знаю, что бы он сказал в нынешних обстоятельствах.
Валентина Захаровна нахмурилась, но возражать не стала. Тут снова позвонили. В комнату вошла старушка лет семидесяти пяти, полная, с простым русским лицом.
Одета она была скромно: кофта, юбка, на плечах — пуховый платок. В руках держала небольшой сверток. Валентина Захаровна, увидев ее, изменилась в лице и даже привстала со стула.
— Здравствуй, Валя, — сказала женщина, глядя на хозяйку дома спокойно и устало. — Не ждала?
— Дина… — голос у Валентины Захаровны сел. — Дина Игоревна. Зачем ты здесь?
— Никита попросил прийти и я пришла. Потому что считаю, что так будет правильно.
Дина Игоревна села рядом с Валентиной Захаровной, развернула принесенный сверток и поставила на стол жестяную банку.
— Твое любимое, песочное, — сказала она. — Пекла вчера.
Валентина Захаровна промолчала. Было видно, что она с трудом держит себя в руках.
— Мама, — сказал Никита, вставая. — Я попросил Дину Игоревну рассказать всем присутствующим одну историю. Прошу тебя, не перебивай.
— Валя, — обратилась Дина Игоревна к хозяйке, — я расскажу коротко. Ты только не сердись, но Никита прав, пришло время.
Она откашлялась и начала говорить — негромко, ровно, так, как рассказывают о делах давно минувших и уже пережитых.
— Я познакомилась с Валей Сорокиной в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в Ленинграде. Работала я тогда учителем пения в средней школе номер сорок семь, что на Выборгской стороне. Школа была обычная, дети — с рабочих окраин, с фабричных общежитий. Валю привела мать, Антонина Петровна, швея с фабрики "Красное знамя". Женщина простая, даже неграмотная толком, говорила "ложат" и "ихний". Но о дочке пеклась. "Вы, — говорит, — ее послушайте, она у меня музыкальная, ей учиться надо".
Валентина Захаровна сидела, выпрямившись как струна, и смотрела на скатерть.
— Валя и правда была способная, — продолжала Дина Игоревна. — Слух хороший, пальцы гибкие. Я стала с ней заниматься отдельно. Потом помогла перевестись в музыкальную школу, потом — в училище. Она тянулась изо всех сил. Стеснялась своего происхождения, но училась. А потом, когда уже поступила в педагогический, познакомилась с Виталием Громовым. Он был из семьи потомственных дипломатов, интеллигенция в третьем поколении. Тогда Валя вдруг решила, что она должна стать другой. Порвать с прошлым и даже с родителями.
Старушка вздохнула и повернулась к Александре:
— Вы не знали, Сашенька, а теперь знайте. Мать Вали умерла в восемьдесят пятом, когда Никите был годик. Валя на похороны не поехала. Побоялась, что в посольстве узнают, кто у нее родители, и на карьере мужа это скажется. Отец умер через два года после матери, с ним она вообще не общалась. Я одна тогда ходила на кладбище в Ленинграде, хоронила их. Антонина Петровна мне перед смертью письмо передала для Вали. Я его привезла. Валя прочитала и сказала: "Сожги, Дина, и никогда больше об этом не вспоминай". Вот так.
В гостиной стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из крана и как за окном, на Флотской, проехал трамвай.
— Ты за этим привел ее сюда? — спросила Валентина Захаровна у сына. Голос у нее был глухой, как из-под земли. — Чтобы опозорить меня перед невестой? Выставить меня вруньей?
— Я привел Дину Игоревну, — громко и твердо ответил Никита, — чтобы ты перестала унижать Александру. Ты говоришь про породу, про красивых внуков, про то, что Саша нам не ровня. А сама ты кто? Дочь швеи и шофера. И я, выходит, внук шофера и швеи. Так чего нам теперь, удавиться от позора? Или все-таки жить по-человечески?
Валентина Захаровна встала. Брошка-камея звякнула о тарелку, откололся маленький кусочек перламутра.
— Ты не понимаешь, — сказала она, и голос ее задрожал. — Я всю жизнь строила этот мир. Я оторвалась от той грязи, от той нищеты. Я стала женой дипломата. Я выучила языки. Я принимала в этом доме послов. Я для вас, для тебя, Никита, и для твоего отца старалась. А ты теперь хочешь все это перечеркнуть?
— Мама, — Никита тоже встал, — папа любил тебя такой, какая ты есть. Он не просил тебя забывать бабушку с дедом. Это ты сама придумала. И Сашу я люблю такую, какая она есть. С ее носом, лбом, руками, работой и всем остальным. И я не дам тебе ее мучить. Потому что если ты продолжишь, я уйду. Совсем.
— Куда ты уйдешь? — усмехнулась мать.
— К Саше в Кузьминки. У нее квартира небольшая, но нам хватит. А ты здесь живи одна, с пианино и хрусталем.
Тут поднялся Павел Дмитриевич, который все это время сидел молча, положив руки на трость.
— Валентина Захаровна, — заговорил он, — позвольте мне как другу вашего покойного мужа сказать слово. Виталий мучился. Он знал историю с вашими родителями. Он не осуждал вас, но это была его боль. Он однажды сказал мне: "Паша, Валя построила крепость, в которую никого не пускает. Даже меня". Не повторяйте ошибок. Не запирайте в этой крепости сына.
Валентина Захаровна опустилась обратно на стул. Плечи ее опустились, газовый платок сполз на пол. Она долго молчала, потом вдруг заговорила, обращаясь непонятно к кому — то ли к Дине Игоревне, то ли к сыну, то ли в пустоту:
— Я старалась, чтобы все было правильно. Я думала, если я сломаю себя, сломаю свою историю, то построю новую семью. А выходит, ничего не построила. Только пианино да стенка осталась.
Александра, которая за весь вечер не проронила ни слова, вдруг встала, обошла стол и налила из графина воды в стакан. Протянула его Валентине Захаровне. Та взяла, выпила, потом поставила стакан на место и сказала:
— Спасибо, Саша.
Одно только слово, но в нем было больше смысла, чем во всех предыдущих разговорах.
Вечер закончился поздно. Павел Дмитриевич вызвал такси и уехал, пообещав навещать Валентину Захаровну по старой памяти.
Дина Игоревна осталась ночевать — Никита постелил ей в комнате, где раньше жил отец.
Александра уехала домой на такси, потому что метро уже закрылось. Никита провожал ее до машины.
— Не спеши с ответом, — сказал он на прощанье. — Подумай, сколько нужно. Я подожду.
Невеста кивнула и уехала. В такси было тепло, пахло бензином и освежителем, водитель слушал тихую радиопередачу про садоводство.
Александра смотрела на ночную Москву, на фонари, на редких прохожих и думала о том, что жизнь — странная штука.
Думала о Валентине Захаровне, которая тридцать лет прятала себя настоящую. О Никите, который наконец решился. О Дине Игоревне, которая хранила чужую тайну целую жизнь. И о себе. О том, что она, пожалуй, простит будущую свекровь, но не сразу. И не потому, что любит Никиту, а потому, что теперь понимает Валентину Захаровну.
В ее доме на Кузьминках светились окна. Консьержка дремала за стеклянной перегородкой.
Лифт гудел, поднимаясь на девятый этаж. В почтовом ящике лежала квитанция за квартиру и рекламный буклет из мебельного магазина.
Александра отперла дверь, вошла, скинула туфли и первым делом набрала номер матери. Сказала, что у нее все в порядке, просто соскучилась и заедет на неделе. Затем села на кухне и долго пила чай с сушками, глядя в одну точку. А потом легла спать.
***
Свадьбу сыграли через четыре месяца, в октябре. Расписались в будний день, без торжественных речей и большого застолья.
Из ресторана поехали на Флотскую, где Валентина Захаровна накрыла стол. Гостей было немного: со стороны невесты — родители, Тамара Георгиевна и Павел Степанович, и брат Дмитрий с женой. Со стороны жениха — Дина Игоревна, Павел Дмитриевич, да пара сослуживцев.
Валентина Захаровна сидела во главе стола, прямая и молчаливая, но уже без прежней злости. Когда разлили шампанское, она поднялась и сказала короткий, рубленый тост:
— За вас. Живите своим умом. Не слушайте никого. И простите старуху, если что было не так.
Потом они с Тамарой Георгиевной долго сидели на кухне вдвоем, пили чай и разговаривали о своих детях.
Мать Александровны рассказывала, как тяжело было поднимать Сашу и Дмитрия в девяностые, когда Павел Степанович сутками пропадал на заводе, чтобы прокормить семью.
Валентина Захаровна вспоминала, как осталась одна с Никитой после смерти мужа и как боялась, что не справится.
Оказалось, что у обеих была своя непростая история и что проблемы у всех, в общем-то, одинаковые. Расстались они почти подругами.
Александра переехала к Никите на Флотскую. Квартиру в Кузьминках сдавать не стали — оставили на будущее, на случай, если когда-нибудь понадобится отдельное жилье.
Через год у них родилась дочка, назвали Верой, в честь бабушки Никиты по отцовской линии.
Валентина Захаровна, когда впервые взяла внучку на руки, долго всматривалась в крошечное личико, а потом сказала:
— Вся в нашу породу. Фамильный нос.
И никто ей не возразил. Потому что теперь это звучало по-другому.