Первые литературные опыты Даля были не самыми удачными. В поэты он не вышел, зато после «дела Грейга» за молоденьким офицером тянулось не самое почётное прозвище пасквилянта. 12 апреля 1824 года после почти семимесячной отсидки за пасквиль он был выпущен из-под ареста, ему вернули чин лейтенанта. Но только ровно через четверть века, 12 апреля 1859 года Александр II, уже третий император на его карьерном пути, всемилостивейше соизволил «не считать дальнейшим препятствием к получению наград и преимуществ беспорочно служащим предоставленных» дело о сочинении пасквилей Владимиром Далем.
Перевод на Балтику в 5-й флотский экипаж в октябре мало чем помог. В дорогущем Кронштадте лейтенант Даль поселился в квартире с тремя сослуживцами и одним денщиком на всех. Сестра Паулина обозначала в адресе (Даль исправлял «адрес» на «насыл»): «Его благородию милостивому государю моему Владимиру Ивановичу господину флота лейтенанту Далю на Широкой Армянской в доме Волчихи».
Условия общежитские и далёкие от домашнего черноморского комфорта. В то же время близость к придворному адмиралтейству превращало Балтийский флот в рассадник жутких злоупотреблений морского начальства и старших офицеров.
Оставшийся после учёбы в Морском корпусе преподавать астрономию, высшую математику, механику, высшую теорию морского искусства, морскую тактику бывший однокашник Даля Дмитрий Завалишин писал в мемуарах о всяческих хищениях особенно по хозяйственному управлению, что впоследствии, как известно, было раскрыто формальным следствием: «В то время надо было иметь особенное призвание к морской службе, чтоб оставаться в ней не по необходимости. К тому же эти самые злоупотребления, избежать столкновения с которыми было невозможно, требовали или решимости на отважную и упорную борьбу с ними, к чему Даль, по его собственным словам, не имел ни средств, ни расположения, или пассивного подчинения и уживчивости с ними, к чему Даль был не способен».
С декабристом Завалишиным русский датчанин так и не стал особым приятелем (тот в своих объёмных мемуарах лишь дважды упоминает лексикографа), но обладая наблюдательностью, проницательностью и литературным даром, скрупулёзно подмечал происходящие безобразия.
Биограф Порудоминский пишет: «Творится вокруг непонятное: боевых командиров обходят чинами, наградами; бездари и проныры ездят в Петербург: выслуживают чины на балах, награды — в приёмных. В чести мастера докладывать, что дела отменно хороши. Румяный император проследовал на катере вдоль кронштадтского рейда, кивал головой, оглядывая стройный ряд кораблей; а корабли покрасили только с одной стороны — с той, которая на виду. Придворные щелкоперы воспевают в журналах прогулки в Кронштадт, мощь грозных орудий, которые «дышат громами», а в Кронштадте списывают целые форты «по совершенной гнилости». Даль ходит по берегу, видит изнанку Кронштадта — разрушенные форты, непокрашенные борта кораблей, опускает глаза и помалкивает. «На отважную и упорную борьбу не имел ни средств, ни расположения» — это о натуре, да и военный суд научил его уму-разуму, а ум-разум народом помянут во множестве пословиц про два уха и один язык, про много знай, да мало бай, про молчание — золото».
«Книга мала, а ума придала»
Но молчанием-золотом Даль особо не разжился. Деятельная творческая натура требовала выхода. После николаевских «стишат» последовали пьесы «Невеста в мешке, или Билет в Казань» (1821 год) и «Медведь в Маскараде» (1822 год). А затем и «Роман в письмах» — популярный в конце XVIII — начале XIX веков в России жанр беллетристики, хотя и оставшийся незавершённым у Даля (с этим же названием есть у модного французского романиста Шодерло де Лакло, есть и у Пушкина). В «Записной книжке» лексикографа он помечен 1825 годом и занимает 22 листа. На титульном рукой лейтенанта выведено почти шекспировское «Стезя воображенья взяла кривое направленье!».
Впервые он был напечатан лишь спустя почти 200 лет — в 2010 году в сборнике «Владимир Даль в счастливом доме на Пресне».
Интересно, что в некоторых из этих писем лейтенант уже задаётся вопросом о русском языке и русской поэзии. Одно из писем и вовсе напоминает печальную балладу о девушке, которую выдают замуж за нелюбимого. Всё будто взято из реальных событий и мучает самого автора, у которого пока не было возможности наладить собственную личную жизнь.
Но и этим не ограничивался Даль. Кронштадт, Петербург, Балтика, Ингрия, Ладога, земли Руси изначальной — столько впечатлений и памятных встреч. А он всё должен запомнить и зафиксировать.
Знаменитая записная «тетрадь мичмана» уже пухнет от увиденного и услышанного. Устами своего будущего героя Даль рассуждает о необходимости соединить с прогулкой своей какую-нибудь цель: «Задал себе вот какую задачу:
1) Собирать по пути все названия местных урочищ, расспрашивать о памятниках, преданиях и поверьях, с ними соединенных…
2) Разузнавать и собирать, где только можно, народные обычаи, поверья, даже песни, сказки, пословицы и поговорки и всё, что принадлежит к этому разряду…
3) Вносить тщательно в памятную книжку свою все народные слова, выражения, речения, обороты языка, общие и местные, но неупотребительные в так называемом образованном нашем языке и слоге…»
Здесь уже слышатся фразы профессионального этнографа и будущего автора словаря.
Впрочем, в романе есть и более опасные для недавнего сидельца в военной тюрьме пасквилянта. Даль рассуждает о причинах отсталости России, находя, что прогресс в ней невозможен без полного отсутствия учёной прослойки: «Здесь или солдат, или коллежский регистратор, или мужик — ибо большую часть мелкопомещиков наших можно без большого греха причислить к сим последним, кому же у нас быть учёным? От мужика и солдата и требовать сего нельзя, а ведь основная половина гонится за 11-м классом, а оттуда норовит как бы попасть в 8-й — вот тебе и дворянин!»
Здесь уже попахивает вольнодумством, от коего недалеко и до идей бунтовщиков декабря 1825 года.
И всё же, в деле декабристов Даль замечен не был. Завалишин его в своё «Северное тайное общество» не втянул, да и в процессе грандиозного следствия фамилия датчанина не фигурировала. «Роман в письмах» был благоразумно не предложен к печати и даже не закончен. А после декабристской чистки в армии и на флоте Владимир Даль предпочёл покинуть опостылевшую службу. «Меня укачивало в море так, что я служить не мог, но в наказание за казенное воспитание должен был служить, неудачно пытавшись перейти в инженеры, в артиллерию, в армию... Я почувствовал необходимость в основательном учении», — объяснял он своё решение.
В формуляре было записано: «1 января 1826 года уволен от службы с тем же чином, лейтенант».
Но при этом оставлять своё полюбившееся занятие — составление словаря не перестал. Старый знакомец академик Яков Грот в своих «Воспоминаниях о Дале» приводит его слова: «Словарем занимался бессознательно, изучая язык с 1819 года, когда на пути записывал слова».
«На пути» — это в своих многочисленных путешествиях. Встречая массу народа и внимательно слушая его речь.
В своей автобиографии Даль признался: «Во всю жизнь свою я искал случая поездить по Руси, знакомился с бытом народа, почитая народ за ядро и корень, а высшие сословия за цвет и плесень, по делу глядя, и почти с детства смесь нижегородского с французским мне была ненавистна, как брюква, одним одно кушанье из всех, которого не люблю».
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.
#история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд