Слава его была, конечно, огромна. Потому что вдруг на главном канале страны человек заговорил спокойно и добродушно. Заговорил человечески.
Владимир Молчанов. Или «Володенька», как его называли влюбленные советские зрительницы.
Тогда, в годы славы, его вовсю пародировали: «скажите, князь». Впрочем, беззлобно.
В его жестах, осанке был этот чертов аристократизм, который всех удивлял: откуда еще.
Ну стать, наверно, от тенниса, он всю жизнь играл. Манеры – ну все-таки из семьи известного композитора, потом в Нидерландах работал много лет корреспондентом, голландский язык был его вторым «родным».
Только фигня это всё. Есть у нас примеры известных людей из семей, например, музейных работников, языки знают. Только они мерзавцы и хамы.
Было некогда такое понятие, некоторые еще помнят, – благородство. Тут не генетика и образование, это только свое.
Вот Молчанов – его олицетворение. (Извините за патетику, но сегодня можно.)
Мне повезло: с ним я общался, пусть и немного. Было это очень давно, в середине еще 90-х. Тогда мы дружили с Консуэло, его женой, мы с ней работали в одном журнале. (С Консуэло, дочерью испанских коммунистов, они всю жизнь, со студенческой юности.) И порой, выпив в редакции, заваливались к ним домой, они жили на Маяковской. Квартира была совсем небольшая, не стоит представлять номенклатурные хоромы, где их маленькая тогда дочка Аня гоняла на игрушечном ламборгини. Нет. На кухне можно было с трудом уместиться вчетвером.
Первый раз я чуть онемел: передо мной был супергерой, а как иначе сказать. Хоть он к тому моменту уже закрыл давно свое «до и после» – виной были события у телецентра Вильнюса в 1991 году – но все равно: великий Молчанов.
Владимир Кириллович оказался простым, разговорчивым. Курил вообще беломор – не очень по-княжески, хахаха.
Потом мы с ним встречались не раз, даже как-то он вдруг мне позвонил: начинал документальный фильм, предлагал с ним поработать. Не вышло – но по моей безалаберности исключительно.
И каждый раз я хотел задать ему мой главный дурацкий вопрос: но как вы могли уйти с главного канала, от всего этого, как такое возможно.
Человек, инфицированный славой, не может от этого вылечиться. Так мне казалось.
Только не Молчанов.
Наверно, если бы я спросил, он бы не понял, о чем я вообще.
Он вел много лет программу на радио Орфей. Орфей! Радио! Это которое слушают шестнадцать интеллигентных старушек. Но для Молчанова норм. Хоть три слушателя. Хоть один.
Прошлой зимой вдруг увидел его на канале Шейнкин40. Это был новый израильский ютьюб канал с довольно скромной тогда аудиторией. Молчанов рассказывал, вспоминал. Он сильно постарел – да, это бросалось в глаза. Три года назад умерла его Консуэло.
Но в остальном – это был тот же Молчанов. Спокойный, мудрый, чуть ироничный. И я страшно обрадовался, будто друга старшего встретил. Начал смотреть. То есть слушать, неважно.
Мне просто хотелось этого голоса и интонации. Того, что мы забыли, что мы навсегда разучились.
Какое счастье, что вы у нас были, Владимир Кириллович.
А.Б.