Запах ударил в нос, едва я открыл дверь. Кожа, чуть влажная от ночной росы, новая обивка, и поверх всего этого, как мазок поверх свежей краски, мужской парфюм. Дорогой. Древесный, с чем-то горьковатым. Не мой.
Я постоял секунду, держась за ручку. На парковке у нашего дома было тихо, дворник скрёб метлой по асфальту в дальнем углу, где-то за гаражами лаяла собака. Седьмой час утра, конец апреля, лужи ещё подёрнуты тонкой плёнкой льда, как сахарной глазурью.
Сел за руль. Запах усилился. Я провёл ладонью по подголовнику пассажирского сиденья, понюхал. Точно оттуда.
Это была её машина. Поло, бежевый, два месяца как из салона. Подарок на день рождения, который я собирал кредитом и подкопленным, и ещё кредитом, чтобы не зависеть от тёщи. Женя сама его выбирала, сама ездила в автосалон, я только подписал и отдал ключи с дурацким бантиком на зеркале.
— Андрюш, ты долго ещё? — Женя стояла на балконе третьего этажа, в халате, поверх плечи накинут плед. — Сейчас, посмотрю, всё ли в порядке. — Что там может быть не в порядке? — Да ничего. Просто посмотрю.
Она помолчала, потом ушла внутрь.
Я открыл бардачок. Документы, влажные салфетки, помада в потёртом тюбике, тряпочка для приборки, аккуратно сложенная вчетверо. Сама приборка блестела, как в автосалоне. Это вообще-то на неё не похоже. Женя в машине ест, у неё в подстаканнике вечно засохший кофе, а тут, как с витрины.
Я выдвинул пепельницу. Сухо. Не просто пусто, а вытерто насухо, без единой крошки пепла, без жёлтой плёночки на стенках. Мы оба не курим. Уже лет пять, как я бросил, она вообще никогда не начинала.
Закрыл. Посидел ещё.
Из-под пассажирского коврика торчал краешек чего-то. Я наклонился, потянул. Зажигалка. Обычная, кремовая, с потёртым колёсиком. Бензиновая, не газовая, с какой-то полустёртой буквой на боку.
Зажигалку я положил обратно. Закрыл машину. Поднялся на третий этаж.
— Ты чего такой? — Женя стояла у плиты, переворачивала сырники. Запах ванили заполнял кухню, и от этого запаха в груди стало вдруг как-то пусто. — Какой? — Бледный. — Не выспался.
Она кивнула, не оборачиваясь. Полина сидела за столом, болтала ногами, ковыряла вилкой сырник, лицо в сметане. На холодильнике магнитик из Анапы, мы туда ездили позапрошлым летом, я ещё помню, как Женя смеялась, когда краб пробежал ей по ноге.
— Пап, ты сегодня меня заберёшь? — Заберу. — А мама? — Мама работает.
Женя поставила передо мной тарелку. Я съел один сырник, не почувствовал вкуса. Второй оставил.
— Жень. — М? — А ты в машине духи свои держишь? — Какие духи? — Ну, в смысле, освежитель. — Нет, ничего там нет. — Точно? — Точно. Я ж за рулём только до работы и обратно. Зачем мне там духи.
Она посмотрела на меня. Глаза спокойные, чуть удивлённые. В уголке губ крошка муки.
— Просто пахнет странно, говорю. — Может, обивка ещё не выветрилась. — Может.
Я допил чай. На дне чашки осталась полоска заварки, я почему-то долго на неё смотрел. В голове крутилось одно: мы оба не курим. Мы оба не курим. Мы оба не курим. Как заевшая пластинка.
На работе я был сам не свой. Я в депо электриком, бригада из четверых, в тот день мы перебирали щит на седьмом пути. Сергей, мой напарник, дёрнул меня за рукав уже второй раз.
— Андрюх, ты чего? Я тебе про шестой автомат говорю, а ты в стену смотришь. — Извини. Задумался. — Видно, что задумался. Случилось чего? — Да нет. — Дома? — Сказал же, нет.
Он пожал плечами, отвернулся к щиту. У Сергея жена ушла года три назад, к какому-то мужику с автомойки. Сергей с тех пор стал тихий, но глаз у него цепкий. Сидим обедаем в подсобке, он бутерброд с колбасой жуёт, на меня посматривает.
— Жена что-то не то? — С чего ты взял? — У тебя лицо такое же было, когда у вас Полька болела с воспалением. Только тогда ты говорил. А сейчас молчишь.
Я отложил бутерброд.
— В машине у Жени мужским пахнет. Парфюмом. — И? — И пепельница вытерта насухо. Мы оба не курим. — Спросил? — Спросил. Говорит, ничего нет.
Сергей пожевал, проглотил, отхлебнул чаю из термоса. Помолчал. Я ждал, что он скажет что-нибудь резкое, типа «гони её», или, наоборот, что-нибудь успокаивающее.
— Ты сначала проверь, — сказал он. — Не лети. Я полетел, и теперь у меня в холодильнике только пельмени.
Я усмехнулся. Получилось криво.
— А как проверять? — Никак. Смотри. Слушай. Не спрашивай больше. Если есть что, оно само вылезет.
Вечером я заехал за Полиной в садик. Она вышла в розовой куртке, с двумя косичками, одну воспитательница, видимо, переделывала, потому что бантик висел криво. Полина сразу полезла ко мне на руки, хотя уже большая, шесть лет, тяжёлая.
— Папа, а почему ты сегодня хмурый? — Я не хмурый. — Хмурый. У тебя брови вот так. — Это я думаю. — А о чём? — О работе.
Она помолчала, пока я её усаживал в детское кресло. Потом вдруг сказала.
— А к маме на работу дядя приходил. — Какой дядя? — Я повернулся к ней так резко, что щёлкнул шеей. — Не знаю. Большой. Они в машине сидели. — Когда? — Когда мама меня забирала на той неделе. Я в окошко из садика видела. — А что они делали? — Сидели. Мама плакала.
Я застегнул её ремень, медленно, чтобы успокоить руки. Полина уже отвлеклась на наклейку на спинке переднего сиденья, что-то напевала под нос. Я закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль.
Парфюм. Тот же.
Я ехал, смотрел на дорогу, не видел дороги. На перекрёстке у «Магнита» чуть не проскочил на красный, сзади посигналили. Полина пела «В лесу родилась ёлочка», в апреле, как ей в голову пришло, не знаю.
Дома Женя варила пельмени. Те самые, из синей пачки, по двести с чем-то рублей за кило, мы их покупаем в «Пятёрочке» через дорогу. Кухня маленькая, шесть метров, мы её делали года четыре назад, когда въехали. Холодильник, плита, узкий стол у окна, два табурета. Третий мы храним в коридоре, достаём, когда тёща приезжает.
— Ужин почти готов, — Женя не повернулась. На спине у неё фартук с лохматыми краями, она его носит уже лет восемь. — Жень. — М? — Ты к кому в обед в машине садишься? — Что? — Полина видела. Дядя.
Она замерла. Шумовка в её руке медленно опустилась в кастрюлю. Пар поднялся, ударил ей в лицо. Она не отстранилась.
— Полина что-то перепутала, наверное. — Она такие вещи не путает. — Андрей. — Что Андрей? — Не сейчас, ребёнок в комнате. — Хорошо. Не сейчас. Потом. — Потом поговорим.
Она наконец повернулась. Лицо красное от пара, глаза мокрые, но это от пара, я не понял, плачет или нет. Сняла фартук, сложила, повесила на крючок. Подошла к плите, выключила огонь. Пельмени остались в кастрюле, нерасхватанные, бледные шарики в кипятке.
— Полина, ужинать!
Полина прибежала. Мы сели. Никто не разговаривал. Полина что-то спрашивала, я отвечал односложно. Женя ела медленно, вилка чиркала по тарелке.
После ужина я мыл посуду. Она укладывала Полину. Я слышал из коридора, как она читает сказку, голос ровный, как ни в чём не бывало. Про колобка. У неё особый голос для колобка, тоненький.
Я закончил с посудой, вытер руки полотенцем с васильками, которое мне подарила мама на новоселье. Сел за кухонный стол, налил воды из чайника, остывшей, тёплой ещё. Ждал.
Женя вышла в коридор, потом тихо в кухню. Села напротив.
— Спрашивай. — Кто он? — Не то, что ты думаешь. — Кто он? — Я не могу сейчас. — Жень. — Я отодвинул кружку, она звякнула о блюдце. — Я тебя десять лет знаю. Я тебе всё прощу. Один раз. Но один. И только если ты мне сейчас скажешь правду. — Андрей. — Она потёрла лицо ладонями, как умывалась. — Это не измена. Слышишь? Это не то, о чём ты думаешь. — Тогда что? — Я не могу. — Почему? — Потому что не моё.
Она встала и ушла в спальню. Закрыла дверь. Я посидел на кухне ещё. За окном завёлся чей-то «Жигуль», прокашлялся, поехал. Тикали часы на холодильнике, наклейкой приделанные, китайские, за сто пятьдесят. Я думал, что это, наверное, и есть из тех жизненных историй, которые рассказывают в очереди в поликлинике, и которым ты, слушая, всегда говоришь, ну ты-то сам бы сразу выгнал. А когда оно с тобой, ты не выгоняешь. Ты сидишь и пьёшь тёплую воду.
Ночью я спал на диване в гостиной. Утром Женя ушла раньше обычного, не разбудив. На столе кружка от её кофе, ободок коричневый. И записка: «Андрюш, я тебе всё объясню. Дай мне до выходных. Пожалуйста».
До выходных оставалось два дня.
Эти два дня я ходил по квартире как чужой. Брал чашку, ставил обратно. Открывал холодильник, забывал, что искал. Полина что-то рассказывала про девочку в группе, я кивал и не слышал.
На второй вечер я не выдержал. Дождался, когда Женя уложит Полину, и сел рядом с ней на кухне.
— Жень, я не могу так. Скажи сейчас.
Она смотрела в стол. Под её пальцем катался хлебный шарик, она его мяла и мяла.
— Это Витя. — Какой Витя? — Мой брат.
Я моргнул. Витя, её брат, должен был быть в трёхстах километрах отсюда. У него была своя история, давняя, тяжёлая. Сел один раз по молодости, вышел, опять во что-то влип, потом, как мы знали, уехал на Север. Тёща о нём не разговаривала, как будто его не было. Жене я однажды сказал, после нашей свадьбы, что не хочу никаких связей с этим человеком в нашем доме. Она тогда кивнула. Я думал, кивнула, значит, согласилась.
— Витя? — переспросил я. — Да. — Он здесь? — В городе. Снимает комнату у вокзала. Уже три месяца.
Я откинулся на спинку табурета. Спинки у табурета нет, я чуть не упал. Хватнулся за край стола.
— Три месяца? — Я не могла тебе сказать. — Почему? — Ты помнишь, что ты сказал? Когда мы поженились? — Помню. — Вот поэтому.
В горле стало сухо. Я налил себе воды, отхлебнул. Хлебный шарик у неё под пальцем превратился в серую размазню.
— И что он тут делает? — Лечится. У него гепатит, ну, в общем, печень. Он приехал, потому что у нас тут врач хороший, ему подсказали. Он живёт у одной женщины, она его друга жена покойного, она пускает. Я ему деньги вожу. И продукты. И к врачу его раз в неделю. Поэтому в машине пахнет. У него парфюм такой, старый, я ему его сама на Новый год подарила. Он его всегда мажет.
Я смотрел на неё.
— А пепельница? — Он курит. Я после каждого раза вытираю. Чтобы ты не учуял.
Слова падали ровно, как монеты на стойку. Она наконец подняла глаза.
— Я виновата. Я знаю. — В чём? В том, что брату помогаешь? — В том, что тебе не сказала. — И всё? — Андрей. — Что Андрей? — Я не знаю, как ещё.
Я встал. Прошёлся по кухне, два шага туда, два обратно, больше негде. Открыл форточку. Запахло сыростью, мокрыми листьями, выхлопом от какой-то машины во дворе. Чьи-то голоса под окнами, мужик кричал женщине, чтобы она шла домой, женщина смеялась.
— Жень. Ты понимаешь, что я думал? — Понимаю. — Понимаешь? — Я представляла, что бы я думала, если бы было наоборот. Я бы тебя убила. — Ну вот. — Прости.
Я молчал. У неё дрожали плечи, она наклонилась, я видел только макушку, тёмный пробор, два седых волоска, она их обычно закрашивает.
— Почему ты у меня не спросила? — сказал я, наконец. — Хоть раз. За эти три месяца. Просто, Андрюш, давай я скажу тебе одну вещь. И всё. — Я боялась. — Чего? — Что ты его выгонишь. И мама узнает, и опять начнётся. — Что начнётся? — Андрей, ты не понимаешь. Мама. Она его проклинала. Она нам с тобой запретила его упоминать. Она сказала, если я ему помогу, она от меня отречётся. А он один. У него никого. Он мне в августе позвонил, говорит, Жень, я не дотяну. Я тогда поехала к нему сама, посмотреть. И всё.
Я сел обратно. На полу под столом валялась Полинина заколка, я её подобрал, повертел в пальцах. Розовая, с божьей коровкой.
— И ты три месяца. Одна. — Да.
В горле что-то ёкнуло. Не злость уже. Что-то другое. Может, то самое, про что я давно сам себе не разрешал думать. Что Женя, она ведь всегда тянула всех. Маму, меня, Полину, теперь брата. А я в этой цепочке, какое у меня место. Меня тянуть не надо, я сам себя несу. Значит, в очереди я последний.
— Жень, ну а я? Я тебе кто? — Ты муж. — А почему муж не первый, кому ты говоришь? — Потому что я тебя боюсь потерять. — А меня уже почти потеряла.
Она вздрогнула. Подняла глаза, наконец. Лицо красное, нос распухший, глаза без капли красоты, но мне в эту минуту она показалась как тогда, на старой даче её родителей, когда мы только начали встречаться, и она в саду рвала смородину и плакала, потому что её мать опять накричала.
— Андрюш. — Что? — Не уходи, пожалуйста. — А я никуда пока не ухожу. Я думаю.
Она кивнула. Встала, налила мне чая. Поставила передо мной чашку, ту самую, с надписью «Любимому мужу», которую Полина в прошлом году раскрашивала на каком-то празднике в саду. Я посмотрел на эту надпись. И подумал: вот мне семь, я в первом классе, тоже что-то такое рисовал отцу. Только отец ушёл, когда мне было десять. Я помню, как мать его собирала вещи, кричала, потом замолчала. А я в комнате собирал лего. И так привык собирать в тишине, что до сих пор лучше всего соображаю, когда тихо.
Я отхлебнул чай. Горячий. Обжёг язык, и слава богу.
— Жень. — М? — Я хочу его видеть. — Кого? — Витю. Завтра.
Она замерла.
— Зачем? — Затем, что я больше не хочу, чтобы в моей семье кто-то был тенью.
Она помолчала. Потом кивнула. Маленьким движением, как будто соглашалась не со мной, а с какой-то стенкой внутри себя, которая наконец треснула.
В субботу с утра мы поехали. Полину Женя отвезла к тёще, сказала, что мы хотим прогуляться вдвоём. Тёща обрадовалась, она всегда радовалась, когда мы её просили посидеть с внучкой. Лидия Петровна, шестидесяти двух лет, всю жизнь учительницей русского и литературы, теперь на пенсии, со зрением минус восемь и характером, под которым нам с Женей жилось десять лет.
Витя жил на улице Кирова, в старой пятиэтажке за вокзалом. Подъезд пах кошками и борщом. Мы поднялись на четвёртый этаж. Женя постучала, тихо, как-то на свой лад.
Открыла женщина лет пятидесяти. Без слов посторонилась, пустила. Маленькая прихожая, обои в розочку, на вешалке мужская куртка, серая.
— В комнате, — сказала женщина и ушла на кухню.
Я зашёл. Маленькая комната, диван, тумбочка, телевизор «Рубин» позднего времени, под телевизором стопка книг. На диване сидел мужик. Худой. Лицо жёлтое, скулы острые, глаза провалились. Я бы его на улице не узнал. В последний раз я его видел на нашей свадьбе, тогда он был крепкий, румяный, с золотым зубом.
— Здорово, — сказал он. Голос хриплый. — Здорово.
Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Женя стояла в дверях, теребила ремешок сумочки.
— Витя, я Андрей. — Я помню. Ты тогда меня не выпил со мной. — Я не пил тогда вообще. — Помню.
Он усмехнулся. Видны были два металлических зуба, остальные жёлтые.
— Жень, чаю налей нам, ладно? — сказал он. — Поговорим.
Женя кивнула, ушла. Я сел на стул напротив дивана. Стул скрипнул.
— Андрей, я тебе сразу скажу. — Витя облизнул губы. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Имеешь право. Я Жене сразу сказал, не говори мужу. Не надо ему. Это она у тебя за моей спиной не от хитрости. Она тебя очень бережёт. Слишком, может.
Я молчал.
— У меня печень, — продолжил он. — Цирроз. Лечат, не лечат, неизвестно. Я тут на капельницах. Жить мне, может, год. Может, два. Я к Жене пришёл, потому что больше не к кому. Мать про меня знать не хочет, и я её не виню. Я ей нервы попил.
Он закашлялся. Долго. Я налил ему воды из графина на тумбочке.
— Спасибо. — Он отпил. — В машине, если хочешь, я больше ездить не буду. Жень меня к врачу на такси отвезёт. — Не в машине дело. — А в чём? — В том, что я об этом узнал случайно.
Он посмотрел на меня. Внимательно.
— Слушай. Жен не ругай. Она в этом доме главная виноватая всегда, ты сам знаешь. Мать её всю жизнь так делала. Что-то случилось, виновата Женя. Я с шестнадцати лет от этого ушёл, а она осталась. Она думает, если она во всём виноватая, то её не разлюбят. Понимаешь?
Я не ответил. В груди что-то царапнуло, как ногтем по стеклу.
Женя вернулась с двумя чашками. Поставила. Села на край дивана, рядом с братом, но не касаясь его. Витя протянул руку, накрыл её ладонь своей. Худой, с жёлтыми ногтями. Женя не отдёрнулась. Сидели как двое детей, которым в углу когда-то пришлось друг друга прикрывать.
Я отхлебнул чай. Слабый, заваренный второй раз. Запах из кухни, гречка с тушёнкой. По телевизору без звука шла какая-то передача про природу, бежали по экрану антилопы.
— Витя, — сказал я. — А? — Скажи мне одну вещь. Только честно. — Скажу, если знаю. — Лидия Петровна про тебя ничего не знает? — Ничего. — А если узнает? — Жене будет плохо. Мне-то что, я уже не там, где её достанут. А Жене будет.
Я кивнул. Поставил чашку. Посмотрел на жену.
— Жень. Поедем домой. Витя, мы ещё приедем. — Спасибо, — сказал он. — Только без жалости, ладно? Не люблю. — Без жалости.
Мы спустились. Сели в машину. Парфюм. Тот самый. Теперь я знал, чей он. И от этого, как ни странно, легче не стало. Стало даже хуже.
Дорогой я молчал. Женя смотрела в окно. Мокрые тополя, ларёк с шаурмой, бабка с авоськой, троллейбус. Воробьи прыгали по луже у светофора.
— Андрюш. — М? — Ты на меня очень злишься? — Не на тебя. — А на кого? — На себя. И на твою мать. — Маму не трогай. — Жень. — Что? — Если мы сейчас этот разговор заведём, я не остановлюсь. — Заведи. Один раз. Я готова.
Я свернул во двор. Заглушил. Посидели в тишине. Машина потрескивала, остывая. На капоте лежал лепесток, кто-то рядом ставил весенний букет на окно и ветром принесло.
— Жень, я ведь тебя десять лет уговариваю. Один раз. Один раз скажи ей. — Что? — Что мы взрослые. Что мы сами решаем. Что у нас своя семья.
Она молчала.
— Помнишь, когда Полина родилась? Лидия Петровна приехала, прожила у нас два месяца. Я ничего не сказал. Я терпел. Когда она запрещала тебе купать ребёнка по своему расписанию, я молчал. Когда она мне в лицо говорила, что я не зарабатываю, я молчал. — Андрей. — Когда мы машину покупали, она тебе по телефону час объясняла, что не надо мне доверять выбор, что Андрюша неумеха, я слышал, я в коридоре стоял, я молчал. — Я знаю. — Я молчал, Жень. И ты, ты тоже молчала. Ты ей кивала, говорила, мама, я учту. А мне потом, ну ты же её знаешь. — А что мне делать? — Сказать. Один раз. Что у тебя есть муж. Что у тебя есть брат. Что ты их обоих не бросаешь.
Она заплакала. Молча, носом, как Полина, когда обижается, но боится показать. Я смотрел в лобовое стекло. На стекле было пятно от грязного дождя, прошедшего ночью.
— Я не могу. Она меня вырастила. — Я тебя люблю. — И я тебя. — Жень. — Что? — Ты выбери уже. Не между мной и ей. Между собой и ей.
Она посмотрела на меня. Лицо мокрое, тушь поплыла, на правой щеке. Дочка как-то говорила, у мамы глазки чёрные, как у кошки Мурзи у бабушки.
— Я подумаю.
Так мы и сидели. Через дорогу разгружали машину с водой, мужик в синей робе таскал бутыли по пять литров в подъезд, всё, что я слышал, это его шаги и стук пластика об асфальт.
Дальше пошла странная неделя. Мы с Женей разговаривали как чужие, очень вежливые. Я с ней не ссорился. Я просто отступил на шаг. Спал на диване в гостиной, утром делал себе завтрак сам, забирал Полину из садика, к Жене не лез. Женя пыталась навести мосты, то блинчики мне испечёт, то рубашку погладит сразу, как только сниму. Я благодарил. Не больше.
В среду вечером она села напротив меня на диване. Полина у себя в комнате клеила аппликацию.
— Андрюш. — М? — Я ей скажу. — Кому? — Маме. В субботу. Она приедет, у нас день её рождения. — Что скажешь? — Что у меня брат болен. Что я ему помогаю. И что прекращать не буду. — А про меня? — И про тебя.
Я кивнул. Она ждала, что я скажу что-то ещё. Я не сказал.
В субботу с утра Женя готовила. Холодец стоял в холодильнике со вчерашнего, картошка варилась в большой кастрюле, на сковороде шипели котлеты. Я порезал салат. Полина бегала вокруг с фольгой, делала корону.
В двенадцать приехала Лидия Петровна. Я открыл дверь. Она в светлом плаще, с букетом сирени, который купила, видимо, у бабушек у метро, перевязан синей резинкой. Полина повисла у неё на шее. Лидия Петровна поцеловала её, потом меня, в воздух у щеки, передала плащ.
Сели за стол. Я разливал чай. Лидия Петровна резала холодец, рассказывала, как у них в подъезде поставили новый домофон, и как соседка с пятого, эта Светка, опять привела какого-то мужика. Женя кивала. Полина ела пюре, размазывая по тарелке.
— Андрей, ты что-то молчишь сегодня, — сказала Лидия Петровна. — Слушаю вас. — Слушаю-слушаю. У тебя на работе всё в порядке? — В порядке. — Сколько-то у вас там, в депо, прибавили? — Прибавили. — Сколько? — Три тысячи. — И всё? — И всё. — Ну, Андрюш, тебе надо бы переходить куда-то. — Я подумаю.
Женя смотрела в тарелку.
— Жень, — сказал я. — А? — Она вскинулась. — Ты хотела что-то сказать маме.
Тишина за столом. Только звякнула вилка Полины о тарелку.
Лидия Петровна посмотрела на дочь. Поверх очков. Так, как умеет только она, поверх очков, как будто заглядывает поверх стенки.
— Что ты хотела, Женя? — Мам. — Женя положила вилку. Руки сложила перед собой, переплела пальцы. — Я хочу тебе сказать. Витя в городе.
Лидия Петровна не пошевелилась. Я подумал, не слышала. Потом увидел, как у неё медленно сжались губы. Тонкая полоска.
— Какой Витя? — Мой брат. — У меня нет такого сына. — Мам. — Я сказала. У меня нет такого сына.
Я положил себе картошки. Не потому что хотел. Просто чтобы не сидеть с пустыми руками.
— Мам, — сказала Женя. — Он болен. Сильно. Цирроз. Он живёт здесь три месяца. Я ему помогаю. Деньгами, продуктами, к врачу вожу. И буду помогать. Я тебе говорю это, чтобы ты знала.
Лидия Петровна молча отодвинула тарелку. Промокнула губы салфеткой. Сложила салфетку пополам. Потом ещё пополам. Я смотрел на её руки. Старые, вены, кольцо с маленьким камнем.
— Полина, иди в комнату, посмотри мультики, — сказала Лидия Петровна. Спокойно, голосом учительницы.
Полина соскользнула со стула, ушла. Закрыла за собой дверь.
— Евгения. — Бабушка перешла на полное имя. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — Понимаю. — Этот человек твою жизнь сломал. Если бы не он, мы бы. Я бы. — Мам. — Ты помнишь, как я плакала по ночам? — Помню. — Ты помнишь, как мы милицию ждали? — Помню. Мам, послушай меня. Один раз. Послушай. — Я слушаю. — Он умирает. — Все умирают.
Я посмотрел на Лидию Петровну. У неё в этот момент дрогнула щека. Только щека. Глаза были сухие.
— Мам, — сказала Женя. — Я твоя дочь. Я тебя люблю. Но я тебе говорю. Я ему помогаю. И я не прекращу. И Андрей это знает. И мы это решили вместе.
Я не сразу понял, что она сказала. Решили вместе. Я ничего не решал, я ждал, когда она сама решит. Но я кивнул. Подтвердил.
Лидия Петровна посмотрела на меня. В первый раз за этот день внимательно.
— Андрей. Это ты её надоумил? — Нет. — А кто? — Она сама. — Она сама. — Лидия Петровна усмехнулась, без улыбки. — Сама. Андрей, ты её плохо знаешь. Она сама, моя дочь, ничего не решает. Я ей всё в голову складывала.
Я молчал.
— Молчишь? — Молчу. — Молчун. Знаю я таких молчунов. Молчите-молчите, потом раз и нет вас.
Я кивнул.
— Лидия Петровна. — Что? — Вы у нас в гостях. — И что? — Не больше.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Так, — сказала она, наконец. — Жень. Я ухожу. Если ты с этим человеком общаешься. Если он переступает порог твоей квартиры. Если ты ему хоть рубль ещё. — Мам. — Ты меня не увидишь. — Мам, послушай. — Я сказала.
Она встала. Подошла к вешалке. Сняла плащ. Стала надевать. У неё дрожали руки, она никак не попадала в рукав. Я встал, помог. Она не отдёрнулась, но и не поблагодарила.
— Полина! — крикнула Женя в коридор. — Бабушка уходит, попрощайся.
Полина выбежала. Лидия Петровна нагнулась, поцеловала её. И тут я увидел, что у неё дрогнули губы по-настоящему, и она быстро отвернулась, чтобы внучка не заметила.
— До свидания, Андрей. — До свидания. — Жень. — Что, мам? — Подумай. — Я подумала.
Дверь закрылась. Тихо. Лидия Петровна не хлопает дверьми, это её принцип. Она закрывает их так, чтобы все за ней себя почувствовали виноватыми.
В коридоре пахло сиренью. Букет остался на тумбочке, синяя резинка съехала. Полина смотрела на нас.
— А почему бабушка ушла без торта? — Бабушке нужно было, — сказала Женя. — А она вернётся? — Вернётся. Иди, ешь мультики смотри.
Полина ушла. Женя села на пол в коридоре, прислонилась спиной к стене. Я сел рядом. Долго сидели. Слышно было, как из соседней квартиры играет радио, бубнит про политику и погоду одновременно, как там у них умеют.
— Я её потеряла, — сказала Женя. — Может, и нет. — Потеряла. — Жень. — А? — Ты сделала правильно. — Ты так говоришь, потому что тебе так удобнее? — Нет. Я так говорю, потому что я с тобой.
Она положила голову мне на плечо. Тяжело. Я обнял её одной рукой, другой притянул к себе букет сирени с тумбочки, понюхал. Пах сладко, по-апрельски, и почему-то немного пылью.
Потом, через два дня, в понедельник, я сел в машину Жени. Утром, как обычно. Только в этот раз сел сам, специально. Открыл, вдохнул. Парфюм всё ещё был. Слабее, но был.
Открыл бардачок. Достал ту самую тряпочку для приборки, сложенную вчетверо. Расправил. Тряпочка пахла так же, мужским парфюмом, чуть-чуть табаком. Витин платок, она им протирала всё, чтобы я не учуял. Я держал её в руках. Аккуратная, с прострочкой по краю, у Жени мама её хорошо приучила, во всём порядок.
Я её свернул обратно. Положил в бардачок. Закрыл. Завёл машину, выехал со двора.
В тот же день, после работы, я заехал к Вите. Купил по дороге апельсинов и пачку творога. Я знал, что ему сейчас можно, Женя говорила. Поднялся, постучал.
Открыла та же женщина. Узнала, кивнула, пропустила.
— В комнате.
Витя лежал. Включён был телевизор, шёл какой-то старый фильм, про войну. Он повернул голову.
— Ого. Один? — Один. — А что Жень? — Дома. Я тебе апельсинов привёз. — Спасибо.
Я положил пакет на тумбочку. Сел на стул. Витя смотрел на меня, не понимая.
— Витя, я тебе одну вещь скажу. — Слушаю. — Я Женю люблю. — Хорошо. — А ты её мне в жертву не приноси. Если тебе тяжело, ты к Жене не сам приходи. Звони мне. Я приеду. К врачу отвезу. Я выходные с тобой посижу, если надо. Только Женю не загружай так. У неё мать. И дочь. И я. На неё много.
Он помолчал. Потом усмехнулся, опять с этими железными зубами.
— Понял. — Договорились? — Договорились. — И ещё одно. — Да? — В машине не кури. Совсем. Не из-за меня. Из-за неё. Она боится. Она вытирает пепельницу как ненормальная. Ей это в голову лезет, она в этом тонет. Хватит. — Не буду.
Я встал. Подал ему руку. Он сжал. Худая, но крепкая. Глаза стали, как у пацана, ему ведь немного больше сорока. Я только сейчас сообразил.
— Андрей. — М? — Спасибо. — Не за что.
Я ушёл. На лестнице пахло жареной картошкой, у кого-то на втором играл Газманов из колонок.
В машине я долго сидел, не заводя. В голове было пусто и звонко, как в кастрюле, из которой только что вылили.
Дома Полина встретила меня в коридоре с короной из фольги. На ней было моё старое полотенце, как мантия.
— Я королева! — Ваше величество. — А мама плачет. — Где? — На кухне.
Я пошёл на кухню. Женя сидела за столом. Перед ней стоял телефон, экран ещё горел.
— Мама? — Не отвечает. — Звонила? — Третий раз. — Перезвонит. — Не перезвонит. — Перезвонит. Не сейчас. Через неделю, через две. — Ты уверен? — Нет. Но я надеюсь.
Она вытерла глаза рукавом. Свитер у неё кофейного цвета, рукав потёрся на манжете, я давно собирался ей сказать, чтобы выбросила. Не сказал. Теперь подумал, ну и пусть будет.
— Я к Вите заезжал. — Что? — Заезжал. Сказал, чтобы он тебя не дёргал. Я с ним буду ездить. — Андрюш. — Жень, это не для него. Это для тебя.
Она посмотрела на меня. Глаза такие, какие я давно у неё не видел. Не благодарные. Удивлённые. Как будто она меня заново увидела. И я её, кажется, тоже.
— Андрюш. — М? — Прости меня. — За что? — За всё. — Перестань.
Она встала, подошла, обняла. Я почувствовал её плечом, тёплое, костлявое, ту самую косточку у ключицы, которую помню со студенческого общежития, где мы целовались на лестнице между этажами, потому что вахтёрша Тамара была злая.
И вот, казалось бы, дальше всё должно было пойти на лад. Так и идёт у людей в кино. У нас не пошло.
Лидия Петровна перестала звонить. Совсем. Через две недели я предложил Жене позвонить самой. Она звонила. Длинные гудки. На пятый раз тёща взяла. И прямо в трубку, я слышал из соседней комнаты, сказала: «Когда ты от него откажешься, тогда и поговорим».
Женя положила трубку. Лицо у неё стало такое, какое я в жизни не забуду. Не плачущее. Каменное.
— Андрюш. — А? — Знаешь, что обиднее всего? — Что? — Что мне сейчас не хочется отказываться. От него. И от тебя. Но я хочу отказаться от неё. — Ну. — А я не могу.
Я молчал.
— Я с ней. Я всю жизнь с ней. Она меня воспитывала, она нас с Витей вытаскивала, когда отца не стало. Она у меня одна. И я её ненавижу сейчас. Понимаешь, ненавижу. — Женя. — Что? — Ничего. Слушаю.
И вот тут я понял. Только тут. Что эмоциональное ядро у меня, оказывается, не «нужен ли я ей». Что вопрос был не в том, любит она меня или нет. Что вопрос был в том, увижу ли я её настоящую. Не дочь Лидии Петровны. Не мать Полины. Не мою жену в халате с фартуком. А её, Женю, которая ненавидит и любит одновременно, и не знает, что с этим делать.
Я её увидел в этот вечер. Впервые, наверное, за десять лет.
И я ей сказал. Тогда. На кухне. Сейчас расскажу, как.
Витя умер в августе. Жара стояла, духота, окна нараспашку, а толку никакого. Я в это время был у него в больнице, дежурил, Женя приехала к девяти, сменила меня. Я уехал домой. В одиннадцать она позвонила, сказала тихо: всё.
Похоронили на старом кладбище за городом. Народу было четверо: я, Женя, та женщина, что его пускала, и врач, который его лечил, тот пришёл, сам, без приглашения, я его за это запомнил. Лидии Петровны не было. Женя ей не звонила.
После похорон мы поехали домой. Полину забрали от моей сестры. Сели ужинать. На столе картошка с укропом, селёдка, чёрный хлеб, рюмки. По одной, помянули. Полина не понимала, что у нас, но видела, что мама тихая, и сама притихла.
После ужина Полина ушла спать. Я мыл посуду. Женя сидела за столом, листала телефон.
— Андрюш. — М? — Мама звонит. — Сейчас? — Сейчас. — Возьми.
Она взяла. Включила громкую, специально, чтобы я слышал. Поставила телефон на стол.
— Женя, — сказал голос Лидии Петровны. — Мне сказали. — Что? — Что вы похоронили. — Кто сказал? — Тётя Валя. Она там работает в конторе. Видела фамилию. — И? — И что мне делать? — Не знаю, мам. — Я приеду? — Приезжай.
Женя положила трубку. Я подошёл, сел напротив. Между нами стояла солонка с отбитым краешком, я её специально подвинул, чтобы было что-то в центре стола.
— Жень. — А? — Я тебе одну вещь скажу. — Скажи. — Только один раз. И больше не буду. — Хорошо.
Я взял её руку. Не сжимал, просто положил свою сверху. У неё пальцы холодные были, всегда холодные.
— Жень. Я тебя люблю. И я с тобой. Я тебя всю эту весну на руках вытащил, и осенью буду, и зимой, сколько надо. Но если ты опять. Если ты ещё раз меня в свою семью пустишь как водителя выходного дня. Если ты от меня будешь что-то прятать. Хоть тряпочку для приборки. Хоть зажигалку под ковриком. Хоть пепельницу вытирать насухо за моей спиной. Я тогда уйду. Без скандала. Без сцен. Молча. Возьму свою сумку и уйду. И тебе придётся жить с этим. Ты поняла?
Она смотрела на меня. Без слёз.
— Поняла. — И ещё. — Что? — Когда мама приедет. Ты к ней не подойдёшь первая. Не побежишь. Если ей надо, она сама. И в этом доме она будет вести себя как гость. Не как хозяйка. Если она про Витю хоть одно слово плохое. Она уезжает. В этот же вечер. Без чая. — Андрей. — Я договорил.
Тишина. Я слышал, как у соседей наверху включили воду в ванной, как зашумели трубы. Где-то на улице сигналил автомобиль, тёплый ночной воздух качал занавеску, занавеска тёрлась о край подоконника.
Женя смотрела на меня. И в её глазах было то, чего я там не видел давно. Не смирение. Не благодарность. Согласие. Просто согласие. Как будто она наконец услышала.
— Хорошо, — сказала она.
И я понял, что больше говорить ничего не надо.
В коридоре тикали часы. Из комнаты Полины доносилось ровное дыхание. На столе остывал чайник. Я встал, выключил свет на кухне. В темноте только тлела зелёная точка холодильника, как одинокий светофор посреди тишины. Я постоял немного у окна. На парковке внизу стояла наша Поло, бежевая, под фонарём. Я знал, что завтра я её заведу, и буду чувствовать в ней брата моей жены, и буду ему за это даже немного благодарен. Потому что не было бы этой машины, не было бы этого запаха, не было бы этого разговора. И мы бы так и жили рядом, не зная друг друга.
Я закрыл дверь кухни. Тихо. В коридоре пахло сиренью. Я уж и забыл, что Женя поставила вторую веточку в банку, в память.
И всё. Никто больше ни слова не сказал.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!