Голос Антона в телефонной трубке напоминал тягучий, засахаренный сироп. Так он разговаривал только с ней. Я стояла в прихожей, сжимая в руке пакет с фермерским молоком — холодная поверхность пластика обжигала ладонь, а в воздухе застыл едкий запах пережаренного лука. Снова он пытался приготовить «мамин суп» и снова превратил кухню в поле боя.
— Да, мам, представляешь, опять... — донеслось из гостиной. — Весь день молчит, лицо такое, будто я ей три миллиона задолжал. Суп даже пробовать не стала. Сказала: «Нормально». А в этом «нормально» яда больше, чем в кобре. Устал я, мам. Никакого тепла, никакой поддержки.
Я нажала кнопку на смартфоне. Красная точка записи пульсировала в такт моему сердцу. Тихий, методичный ритм. Пятая запись за неделю.
Вечер опустился на город серой влажной простынёй. Я резала хлеб. Нож входил в хрустящую корку с отчетливым, сухим треском. Антон сидел напротив, изучая свои ногти.
— О чем ты думаешь? — спросила я, не поднимая глаз.
Он вскинул голову. Взгляд метнулся к телефону, лежащему экраном вниз.
— Ни о чем. О работе. Устал.
— Странно. А мне показалось, ты обсуждал со своей мамой мой «яд». Или, может, мне послышалось?
Антон замер. Секундная пауза, в которой было слышно, как на кухне капает кран. Кап. Кап. Словно отсчет времени.
— Ты подслушивала? — его голос стал выше на октаву. — Оля, это уже паранойя. Я просто делюсь с родным человеком своими переживаниями. Ты в последнее время стала... невыносимой. Холодной, как эта кафельная плитка.
Я отложила нож. Медленно вытерла руки о полотенце. Оно пахло кондиционером «Горная свежесть» — химическим и бездушным.
— Давай послушаем твои «переживания» вместе, — я положила телефон на стол.
Запись №3. Среда.
«Мам, она опять купила эти дурацкие занавески. Зеленые. Знает же, что я ненавижу этот цвет. Специально делает, чтобы меня извести. Живу как в аквариуме».
Антон усмехнулся, хотя в глазах мелькнула тень тревоги.
— И что? Ну, не нравятся мне шторы. Это преступление?
— Нет, Антон. Преступление — это когда ты говоришь мне в лицо «красиво, милая», а через пять минут выливаешь ушат помоев в ухо Тамаре Петровне.
Я включила следующую запись.
Запись №5. Сегодняшнее утро.
«Она вчера опять задержалась. Сказала — отчет. А сама пришла, духами чужими пахнет. Я молчу, мам, терплю. Ради семьи. Но сердце разрывается».
— Вот это уже интересно, — я посмотрела ему прямо в зрачки. Они сузились. — Какими духами, Антон? От меня пахло антисептиком из клиники и твоим любимым пережаренным луком. Зачем ты это врешь?
Антон вскочил, задев стул. Стул жалобно скрипнул по паркету.
— Да потому что она единственная, кто меня жалеет! Ты — как робот! Тебе плевать, что у меня на душе. Мне нужно сочувствие, понимание! А мама... она понимает.
— Она не понимает, Антон. Она коллекционирует твои жалобы, как гербарий из дохлых мух. И с каждым твоим звонком её ненависть ко мне растет. Ты разрушаешь наш дом своими руками, скармливая его по кусочкам своей матери.
— Я имею право на личные границы! — выкрикнул он, ударив ладонью по столу. Хлеб подскочил на доске. — Мои разговоры с матерью — это моё дело! Ты не имеешь права их записывать! Это подло!
Я встала. Спокойствие было моим главным оружием. Оно обволакивало меня, как тяжелый бархат.
— Знаешь, что подло? Подло приходить вечером, целовать меня в щеку и просить приготовить чай, когда десять минут назад ты называл меня «черствой сукой» человеку, который и так меня недолюбливает. Ты не границы защищаешь, Антон. Ты строишь между нами стену из лжи.
— И что теперь? — он скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе вид оскорбленного достоинства. — Развод? Из-за того, что я поговорил с мамой? Глупо, Оля. Очень глупо.
— Нет, не из-за этого, — я подошла к окну. На стекле застыли капли дождя, в них дрожали огни фонарей. — Я долго думала, почему ты это делаешь. Почему ты так старательно лепишь из меня монстра в её глазах. И сегодня, пока я слушала записи, я поняла.
Я повернулась к нему. Антон выглядел почти торжествующим. Он думал, что я сейчас расплачусь или начну оправдываться.
— Ты ведь не просто жалуешься, — тихо сказала я. — Ты готовишь почву. Каждое твоё слово о моей «холодности», о моих «чужих духах», о моих «странностях» — это алиби. Ты создаешь образ ужасной жены, чтобы, когда ты уйдешь, все сказали: «Бедный Антоша, как он только терпел эту мегеру столько лет».
— О чем ты несешь? — он попытался рассмеяться, но смех вышел сухим и ломким.
— О Кристине, Антон. О твоей коллеге, с которой ты «задерживаешься на совещаниях». О той, чей запах я действительно почувствовала на твоем пиджаке в прошлый вторник, но промолчала, решив, что мне показалось.
Лицо Антона пошло серыми пятнами. Он открыл рот, но не нашел слов. Воздух в кухне стал густым, его трудно было вдыхать.
— Ты записывала меня, чтобы поймать на измене? — прошипел он.
— Нет, — я улыбнулась, и эта улыбка была самой искренней за последние годы. — Я записывала тебя, чтобы убедиться, что я не схожу с ума. Что ты действительно тот человек, которым кажешься. И знаешь, что самое забавное? Я отправила все эти записи твоей маме час назад. Одним файлом.
Антон побледнел.
— Зачем? Ты... ты сумасшедшая! Она же теперь всё узнает!
— Именно, — я взяла со стола ключи. — Она узнает, как ты врал ей про меня. Она узнает, как ты использовал её любовь, чтобы прикрыть свою грязь. Но главное не это.
Я подошла к двери и обернулась.
— Я добавила в конец файла еще одну запись. Ту, которую сделала сегодня днем, когда ты зашел в спальню и разговаривал с Кристиной, думая, что я в душе. Там ты называешь свою маму «старой маразматичкой», которая «задолбала своими советами», и обещаешь Кристине, что, как только вы переедете, вы сдадите Тамару Петровну в хороший пансионат, чтобы она не мешала вам жить на её квартиру.
Тишина в квартире стала абсолютной. Слышно было только, как в кармане Антона начал надрывно, истерично вибрировать телефон.
На экране высветилось: «МАМА».
Я вышла в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь. На улице пахло озоном и свободой. Дождь закончился. Теперь предстояло самое приятное — тишина, в которой больше не было места чужим голосам.