Я хорошо помню ту первую зиму в школе, когда мне было всего одиннадцать. Тогда всё казалось возможным, а будущее — светлым. Снаружи доносились звуки деревенской жизни: лай собак, крики детей, скрип телеги. Жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на мои терзания. Школа располагалась в простой квартире наших соседей – Ивановых. Нас, ребятишек и подростков, было немного.
Василий Пронин, Сашка Максимова, Майкова Таня, Аня Савкина, Сергей Евдокимов и Александр Душкин, других уж и не упомню.
К тому времени, как пишутся эти строки, из всех них, тогдашних ребятишек, в живых остались только Душкин, да Нюра Савкина. Особенно рано, в 30-е годы, из жизни ушёл мой однокашник Васька Пронин. А вот отец его, Данила, на редкость и удивление доживал сотню лет. Он был главным долгожителем нашего села. Вот так Бог дал, судьба распорядилась жизнями отца и сына.
*****
Первой и единственной учительницей нашей стала Беседина Анна Михайловна, уважаемая всем селом. В памяти моей, словно запечатлённый пером искусного художника, живёт образ Анны Михайловны — женщины, чья судьба была одновременно проста и трагична. Её лицо, часто спокойное, но с тенью неизбывной усталости, навсегда осталось в моей памяти. Если бы я владел кистью мастера, я бы с трепетом воссоздал её портрет для семейного альбома — не ради славы, а чтобы сохранить для потомков частичку той эпохи, той жизни, что уже никогда не вернётся.
Родом была Анна Михайловна из Ершова. Каждые выходные она ходила туда, к семье, к мужу, два десятка километров пешком, а потом рано утром, в понедельник, возвращалась обратно. Спозаранку она готовила классную доску, писала тексты задач или задания по грамматике. Встречала нас учительница всегда бодрая, по-матерински заботливая... Её сила заключалась не в громких словах, а в повседневных подвигах: в знаниях, которые она несла детям.
Анна Михайловна была из тех женщин, чьё благородство сквозило в каждой черте. Смуглое лицо, длинная чёрная коса, аккуратно заплетённая, спадала на спину. Голубые глаза с поволокой смотрели проницательно — в них читались и мудрость, и скрытая печаль. Эти глаза видели многое: и радостные мгновения, и тяжёлые дни, когда жизнь испытывала её на прочность. Увы, но часто под этими красивыми умными глазами мы замечали замазанные пудрой следы расправы мужа-пьяницы...
Её походка была уверенной, почти военной — без лишних жестов, без показной грации. Она двигалась так, будто каждый шаг был продуман, будто жизнь научила её экономии движений. Одежда её никогда не была роскошной, но всегда аккуратной, отутюженной, по моде того времени, она словно говорила: «Я не стремлюсь впечатлять, я просто живу свою жизнь».
Забегая вперёд расскажу, как встретил свою первую учительницу в Ершове в предвоенные годы на кустовом совещании сельских учителей. Как директор школы я первый подошёл к ней, напомнил о себе, Анна Михайловна меня сразу узнала:
- Я и тогда, в двадцатые, - сказала она, – видела вашу незаурядную будущность. Только не зазнавайтесь, учитесь и учите. А мы постарели, сделали своё дело, вручаем вам, молодым, ответственную эстафету воспитания последующих поколений.
Она повернулась и отошла без лишних слов и прощаний. Её фигура, стройная и прямая даже в преклонном возрасте, казалась символом несгибаемой воли. В тот момент я чётко осознал, что передо мной не просто сельская женщина, а человек, несущий на своих плечах тяжесть целого мира.
Школу, учителя тогда свято чтили. Никакого сравнения с семидесятыми годами. Учителя – как луч света в тёмном царстве всеобщего невежества и безграмотности. Они были земными божествами – всезнающими, всеведающими, единственными проповедниками новых идей и науки.
Любили мы Анну Михайловну, подражали ей. Однако наши детские шалости принесли учительнице, единственной наставнице, немало огорчений и разочарования. Вольностью, непослушанием и умышленным несоблюдением режима и дисциплины на уроках и вне их отличалась наша «святая троица» – Пронин, Рожков и Максимов. Вспоминаю один показательный случай...
*****
В маленькой деревенской школе царила привычная суета. На уроке литературы дети по очереди читали рассказ про события девятого января 1905 года, «Кровавое воскресение». Это было простое задание, но в тот день всё пошло не по плану.
Анна Михайловна, строгая, но справедливая учительница, внимательно следила за учениками. Когда очередь дошла до меня, я вдруг замер, сжав кулаки, не произнося ни звука.
— Петя, почему молчишь? — мягко спросила Анна Михайловна. — Ты должен прочитать свою часть рассказа. Идёт урок.
Я упрямо посмотрел на неё:
— Не буду читать. Это неправда!
Класс замер. Анна Михайловна чуть приподняла бровь — она привыкла к шалостям детей, но такой открытый отказ видела впервые.
— Что ты имеешь в виду, Петя? — её голос оставался спокойным, но в глазах читалась твёрдость. — Почему ты считаешь, что этот рассказ — неправда?
— Мама дома говорила, — я нахмурился, будто защищаясь, — что «Кровавое воскресенье» — это антихристова казнь!
В классе повисла тяжёлая тишина. Дети переглядывались, не понимая, что происходит. Анна Михайловна медленно закрыла тетрадь, положила её на стол и посмотрела на меня с непривычной мягкостью.
— Петя, — начала она осторожно, — история — это не всегда чёрное и белое. То, что кажется простым, на деле может быть очень сложным. «Кровавое воскресенье» — трагический эпизод в нашей истории. Но мы изучаем его не для того, чтобы осуждать или обвинять, а чтобы помнить и не повторять ошибок.
Я опустил голову, но всё ещё упрямился:
— Но мама сказала…
— Я понимаю, — перебила Анна Михайловна. — Семья — это важно, и мнение родителей дорого. Но школа — это место, где вы учитесь думать самостоятельно, анализировать и делать выводы.
Она обошла стол, присела на корточки передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне:
— Ты имеешь право на своё мнение. Но прежде чем его отстаивать, узнай как можно больше. Прочитай, расспроси, подумай сам. Хорошо?
Я кивнул, всё ещё неуверенно. Анна Михайловна улыбнулась и махнула рукой:
— Ладно, сегодня ты можешь не читать. Но я хочу, чтобы ты вернулся к этому рассказу. Подумай над ним дома. Договорились?
Я нехотя согласился. Анна Михайловна повернулась к классу:
— А теперь продолжим. Кто следующий?
После урока Анна Михайловна задержалась в школе. Она подошла к окну, задумчиво глядя на заснеженный двор. Затем решительно направилась к выходу — предстоял серьёзный разговор с нашей мамой. Она пришла к нам в семью и рассказала о моём недостойном поведении на уроке.
В тот день я я получил «порку» — наказание, которое до сих пор отзывается в памяти стыдом и болью. Меня высекли полотенцем по чреслам. Когда Анна Михайловна ушла от нас, помню, как дрожа от страха я побежал к маме и с упрёком выпалил:
— Мама! Сама не велишь читать «антихристовы писания», а потом бьешь! Ругалась при учительнице!
Мама замолчала, лишь тяжело вздохнула в ответ — в её глазах читалась безысходность, будто этот круг не разорвать никогда.
*****
А в школе Анна Михайловна продолжала давать нашей отстающей тройке самые сложные задания. На уроках она словно испытывала нас на прочность: то на арифметике заставит решать примеры с обыкновенными дробями, хотя все только изучали целые числа, то спросит законы действий с дробными числами так, будто мы уже окончили университет, а не учились в начальной школе. Таким образом она пыталась приучить нас к дисциплине.
Но несмотря на строгость, Анна Михайловна видела в нас не просто учеников. Я был старостой класса — организовывал дежурства, следил, чтобы парты были чистыми, а мел не заканчивался. К праздникам мы готовили выступления, и учительница всегда помогала нам сочинять сценарии, подбирала песни и стихи.
В рамках общественной деятельности я вёл календарь природы и добавлял туда и заметки и свои наблюдения — например, записал, как в марте лёд на реке тронулся, что сосульки «слёзы лили». Эти школьные годы, с их строгостью и заботой, навсегда остались в моей памяти. Анна Михайловна учила нас не только предметам — она учила быть ответственными и целеустремлёнными. И хотя тогда многие правила казались мне несправедливыми, сейчас я понимаю: именно благодаря этим урокам я стал тем, кто я есть.
Из соседнего Ершова к нам, школьникам, часто наведывались юные комсомольцы — искатели новых свершений, носители идей, они будто пронизывали воздух вокруг своей энергией. Комсомольские шефства стали своеобразным мостом, соединившим наше небольшое село с бурлящим жизнью районным центром. Это была не просто формальность — это было живое общение между поколениями, обмен мнениями и мечтами.
Особенно запомнился март. Наши шефы привезли с собой подарки — карандаши, тетради, изящные ручки с металлическим пером «Рондо». Они похвалили меня за весенний плакат, который мы оформили с классом, и за календарь природы, в котором я фиксировал каждое изменение в окружающем мире.
Прошли десятки лет, но тот период остаётся в моей памяти как самая яркая страница жизни — словно пылающий костёр среди снежной равнины. Школьная жизнь, встречи с первыми комсомольцами 20-х годов, экскурсии в Ершов, в кино, являвшееся для нас чудом техники и искусства… Эти воспоминания — как калейдоскоп, в котором переплетаются образы моих детских воспоминаний.
Я с гордостью вспоминаю своё начальное образование, отмеченное высокими оценками. Но потом я категорически отказался продолжать учёбу. Причины этого решения объяснить очень просто. Я был сыном крестьянина, по-крестьянски мыслил, на крестьянский путь становился.
Уже тогда я мечтал стать образцовым, состоятельным хозяином. Я мечтал о паре белых или гнедых коней, сбруе с бахромой да фаэтоне на железном ходу. Ведь хозяйство было не просто местом труда, оно было всем, что составляло нашу жизнь, наше мышление. Помню, как отец учил нас, пока был живой: «В хозяйстве каждая скотина — как член семьи. Следите за каждой, берегите». И мы следили. Старались содержать нашу скотинку наилучшим образом, так что даже поводья должны были блестеть, будто они кому-то расскажут историю нашего труда.
*****
Несмотря на все наши усилия, судьба оказалась к нам опять неблагосклонна. В нашем хозяйстве не раз случались неудачи. Выросла коровка, та самая Нежданка, что привёл мироед Синицын. И наконец стало понятно, почему он нам её отдал. Она оказалась буро‑белого окраса, крупная, с большими рогами, буйволообразная. Но беда — немолочная оказалась. Сколько ни старались, а молока давала мало.
То вроде лошадка наша решила принести жеребёнка. Мы обрадовались, все вместе размечтались о паре лошадей, обсуждали, как преобразится жизнь с их появлением. Но перед тем, как на свет должен был появиться долгожданный жеребчик, случилась беда: не выжила наша Чалушка. Так мы звали лошадку — добрую, надёжную, ставшую членом семьи. Вывезли их на скотское кладбище: и мамку, и её приплод. И всё… Остались мы безлошадными. Ревели, оплакивали беду, как покойника из близких людей. Потеря скотины тогда была не просто убытком. Это утрата части души, привычного уклада семьи. Беда не меньше, чем потеря родного человека.
Так складывалась наша жизнь — с радостями и горестями, с надеждами и утратами. Каждая страница этой истории была написана кровью, потом и слезами, но в ней же — вся сила и мудрость крестьянского труда. Именно эти испытания сделали меня крепче, закалили. Ведь земля помнит всё — и радость, и боль, и любовь, с которой мы трудились на ней.