Сумка была бордовая, итальянская кожа, золотая пряжка в виде цепи. Я выбирала её три часа в ТЦ на Садовой. Лариса тогда плакала от счастья: «Танечка, такой подарок — у меня такого никогда не было».
Это было семь лет назад.
Я узнала сумку раньше, чем узнала их.
Сначала — золотая пряжка. Потом — бордовый бок. Потом — рука, которая её держала. Мужская рука. Потом — лицо над этой рукой. Лицо моего мужа.
Потом — Лариса рядом. Смеётся. Наклоняется к его плечу.
Они шли из кинотеатра «Октябрь». Суббота, половина восьмого вечера. Я стояла в двадцати метрах с пакетом из «Пятёрочки» — шла домой, варить суп на воскресенье.
Они меня не видели.
Я это поняла сразу — по тому, как они шли. Не оглядываясь. Близко. Андрей что-то говорил, Лариса смеялась — тем своим смехом, который я знаю двадцать два года. С первого курса. Когда мы ещё жили в одной комнате в общежитии.
Я думала, что знаю этот смех наизусть.
Пакет у меня в руках был тяжёлый. Там лежали картошка, морковка, лук и кусок говядины на суп. Ещё батон и кефир.
Я стояла и смотрела, как они уходят. Пока не скрылись за углом.
Потом зашла в первый попавшийся магазин. Там продавали обувь. Я стояла среди кроссовок и ждала, пока перестанут дрожать руки.
С Ларисой мы дружили с восемнадцати лет. Общежитие, один факультет, один поток. Потом разные мужья, разные квартиры — но каждую неделю созванивались, раз в месяц встречались. Она знала про меня всё. Я думала — и я про неё тоже.
Андрея она знала с нашей свадьбы. Двадцать лет уже. Сидела на первом ряду, в синем платье. Плакала, когда мы говорили «да».
Я долго не могла понять — что меня ударило сильнее. То, что это он. Или то, что это она.
Домой идти не хотелось. Я ещё минут десять простояла в том обувном магазине. Продавщица посмотрела на меня и спросила: «Вам помочь с выбором?»
Я сказала: «Нет, спасибо. Я просто смотрю».
Она кивнула и отошла. Я смотрела на полку с ботинками и думала о том, что надо ещё взять укроп. Забыла в «Пятёрочке».
Андрей пришёл в восемь сорок. Я к тому времени уже поставила суп, накрыла на стол, сидела с телефоном — и ничего не читала. Просто держала его в руках.
— Привет, — сказал он с порога. Разулся. Повесил куртку.
— Привет.
— Суп варишь?
— Варю.
Он прошёл на кухню, заглянул в кастрюлю. Помешал ложкой — зачем-то, суп и так варился нормально.
— Долго задержался, — сказала я. Не спросила. Сказала.
— Да, в магазин заходил. — Он поставил ложку. — Хотел масло взять, очередь была.
— Масло взял?
Пауза.
— Не было нужного.
Я смотрела на его руки. Он вымыл их в раковине, тщательно, с мылом. Долго.
— Погода сегодня хорошая была, — сказал он. — Тепло для октября.
Я подняла на него глаза.
— Да, — ответила я. — Для кино — отличная погода.
Он замер на секунду. Совсем маленькую секунду. Потом взял полотенце и начал вытирать руки.
— Ты что имеешь в виду?
— Ничего. — Я встала, помешала суп. — Просто так сказала.
Он помолчал. Сел за стол. Взял телефон, положил экраном вниз.
Мы поужинали в тишине. Он съел полторы тарелки. Сказал, что вкусно. Я поблагодарила.
Посуду он помыл сам — чего обычно не делал.
Ночью я не спала.
Лежала и смотрела в потолок. Андрей дышал рядом — ровно, спокойно. Он всегда засыпал быстро. Это меня когда-то раздражало, а потом я привыкла.
В квартире пахло супом. Этот запах был везде — в коридоре, в комнате, даже, казалось, в подушке.
За окном шумела машина. Потом тихо. Потом снова машина.
Я думала о сумке.
Именно о сумке — не о них. О том, как я стояла в том бутике и выбирала между бордовой и тёмно-синей. Продавец сказал, что бордовая — «более женственная». Я взяла бордовую. Попросила завернуть в подарочную бумагу.
Лариса открывала её долго. Аккуратно, по шву. Она всегда так разворачивала подарки — не торопилась, будто хотела сохранить бумагу.
«Танечка. Это же настоящая кожа?»
«Настоящая».
«Боже. Сколько же ты потратила?»
«Не важно. Ты заслуживаешь».
Она обняла меня тогда крепко. Долго не отпускала.
Я лежала и думала: сумка была со мной дольше, чем правда.
Семь лет я знала про эту сумку — где она стоит, с чем Лариса её носит, как за ней ухаживает. Семь лет я не знала ничего другого.
Я думала, что так и должно быть. Что подруга — это навсегда. Что муж — это твёрдо. Что двадцать лет дружбы — это что-то нерушимое.
Оказывается, нет.
Лариса позвонила в среду. Как всегда — в обед, между делом.
— Тань, привет. Ты как?
— Нормально. Работы много.
— Понятно. — Пауза. — Ну ладно, я просто так. Не буду мешать.
— Хорошо.
Она не спросила ничего. Я не сказала ничего.
Трубку положила и долго сидела с телефоном в руках.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, когда скажу Андрею — и скажу ли вообще. Не знаю, позвоню ли Ларисе снова или буду отвечать вот так — коротко, без имени в конце.
Я знаю одно.
Та сумка была выбрана с любовью. Три часа по магазину, итальянская кожа, золотая пряжка. Я хотела, чтобы у неё было что-то красивое.
Теперь это красивое ходит с моим мужем в кино.
Правильно ли я молчу?
Не знаю.
Но по-другому пока не могу.
Как бы поступили вы — сказали бы им в лицо или тоже ждали бы, пока они сами придут?
ЕЩЁ ПОЧИТАТЬ:
— Не выходи за него, — кричал бывший. Он думал, что спасает меня — но спасла себя сама
— Я сплю с другим, — сказала жена. Я молча доел ужин и пошел за мусорными пакетами