Анна перестала плакать ровно три месяца назад. Она ходила на работу. Отвечала на сообщения смайликами. Даже шутила в обеденный перерыв. Её лицо не выглядело печальным — просто чуть уставшим, ну так у всех кто не выспался. Она научилась смеяться в нужных местах, и никто не замечал, что смех отстаёт от реплики на полсекунды. Эту задержку нельзя было услышать. Но можно было почувствовать, если бы кто-то слушал по-настоящему. Никто не слушал. В тот вечер Анна мыла посуду. Мыла уже двадцать минут одну тарелку, потому что смотрела в окно. За стеклом дети играли в мяч. У неё когда-то был мяч. И вечер, который пах яблоками. А теперь — тишина, чистая, стерильная, как больничная простыня. Она не грустила. Грусть — это было бы хоть что-то. Она чувствовала ничто. И это «ничто» весило так много, что приходилось каждый шаг делать усилием. Подруга Лена позвонила в девятый раз. Анна сбросила. Написала: «Устала, завтра созвонимся». Лена ответила сердечко. Анна посмотрела на красное сердечко и подумала: