— Забирай, Ника. Мне эти бумажки всё равно не понадобятся, а моей Ульяне всегда мало будет.
Пелагея Сергеевна поправила на плечах вязаную кофту. За окном палаты висело серое ноябрьское небо. Ветки голой березы царапали стекло.
В проеме двери появилась фигура в синей медицинской тунике. Вероника тихо ступала по линолеуму в стоптанных дешевых кроссовках. В руках она держала тонометр.
— Пелагея Сергеевна, давайте давление проверим.
Она подошла к кровати. Под глазами у медсестры залегли глубокие темные тени.
— Да нормальное оно, Ника. Пустое это всё.
— Положено. Правила для всех одни. Давайте левую руку.
Вероника ловко обернула манжету вокруг сухой руки. Пелагея Сергеевна смотрела на ее быстрые пальцы с коротко остриженными ногтями. Девочка работала тут второй год. Смены брала часто, выходила в выходные, подменяла заболевших сменщиц.
— Опять в две смены пашешь? — спросила Пелагея.
— А куда деваться. Димке куртку зимнюю надо брать, вымахал за лето. А цены в магазинах сами знаете какие.
— Бывший твой так и не платит?
Вероника коротко мотнула головой, глядя на циферблат.
— Копейки кидает раз в два месяца. Чтобы приставы не дергали. Ладно, прорвемся. Давление у вас отличное. Хоть в космос.
— Спасибо, милая.
Медсестра скрутила провода, записала цифры в блокнот и вышла в коридор.
Пелагея Сергеевна осталась одна. Она перевела взгляд на тумбочку. Там лежал телефон. Черный прямоугольник молчал с самого утра.
Дочь не приезжала уже четыре месяца. Сначала были отговорки про простуду у младшего внука. Потом начались авралы на работе. Потом зять Артур затеял ремонт на даче, и все выходные они торчали там среди цемента и досок. Пелагея всё понимала. Жизнь идет, у молодых свой ритм.
Год назад Ульяна перевезла мать в этот платный пансионат. Объяснила всё красиво и гладко. Круглосуточный уход, врачи, ровесники для общения. Свою просторную однушку Пелагея оставила дочери под сдачу. Договорились по-семейному: деньги от квартирантов идут на оплату пансионата, плюс материнская пенсия.
Ближе к обеду Пелагея Сергеевна вышла в общую гостиную.
Там на кожаных креслах и стульях сидели постояльцы. На стене бубнил большой телевизор, но его толком никто не смотрел.
— А мой вчера заезжал, — громко вещала Софья Андреевна, полная женщина с яркой розовой помадой. — Привез пакет фермерского творога. Я ему говорю, куда мне столько! А он смеется. Ешь, говорит, мать, поправляйся.
— Хороший сын вырос, — тихо отозвался Захар с соседнего дивана.
— Да уж не жалуюсь. Мотается по командировкам, бизнес свой, а мать не забывает. А ваша Ульяна, Пелагея Сергеевна, когда появится? Вы же ей к дню рождения пуховик вязали.
Пелагея плотнее запахнула кофту.
— Работает она. Обещала на днях заскочить. У нее проект сейчас сложный сдается.
Она не стала говорить, что пуховик так и лежит в шкафу в пакете. Ульяна тогда по телефону сказала, что самовяз сейчас никто не носит, и вообще у нее аллергия на шерсть.
Обед прошел безвкусно. Пелагея ковыряла вилкой паровую котлету и думала о своем.
Аппарат на тумбочке ожил только в третьем часу. Телефон зажужжал, перемещаясь по гладкой поверхности. Дисплей вспыхнул, высвечивая фотографию дочери. Пелагея поспешно села на край кровати и нажала зеленую кнопку.
— Уля, милая, здравствуй.
— Мам, привет. Я на секунду.
Из динамика донесся шум дороги и недовольный цокот поворотника.
— Давно не звонила. Я уж думала, случилось чего.
— Да что случится? На работе завал, дома завал. Артур опять со спиной слег, уколы колю. Денег впритык. Ты как там?
— Да потихоньку. Кормят хорошо. Сегодня вот запеканку давали творожную.
— Ну и отлично. Слушай, я чего звоню. Тут из вашей бухгалтерии набрали.
Пелагея насторожилась.
— Что-то не так?
— Мам, они говорят, ты там дополнительные услуги заказываешь. Какой-то массаж ног. Это правда?
— Так у меня суставы крутит на погоду, Уля. Врач посоветовал. Сказал, кровообращение разгоняет, легче спать буду.
— Мам, ну какой массаж? У тебя путевка базовая. Мы и так за нее платим, как за крыло от самолета. А каждый сеанс — это плюс полторы тысячи к счету!
— Но ведь с пенсии моей можно вычесть? И за квартиру жильцы платят каждый месяц.
В трубке повисло тяжелое молчание. А затем дочь резко повысила голос.
— Опять ты про эту квартиру! Да твои жильцы на прошлой неделе кран на кухне свернули! Пришлось слесаря вызывать.
Дочь перевела дух и продолжила с раздражением:
— Знаешь, сколько он сейчас берет за вызов? Плюс новый смеситель покупать. Я Артуру говорю, съезди сам поменяй. А он лежит, встать не может!
— Уля, не кипятись. Я же не знала.
— Не знала она! А то, что Пашке репетитора по математике наняли, ты тоже не знаешь? У парня ОГЭ на носу, он пробники заваливает.
В трубке послышался резкий гудок проезжающей машины.
— Одно занятие — две тысячи. А их надо два в неделю!
— Так может, Артуру работу сменить? Раз на этой спину сорвал.
— Куда он пойдет? Кому он нужен в сорок лет с больной спиной? Ему машину менять надо, старая сыпется, из сервиса не вылезаем. Вон, коробка передач летит.
Пелагея Сергеевна смотрела на капли дождя, стекающие по стеклу.
— Уля, я просто хотела узнать, когда ты приедешь. Четыре месяца уж не виделись.
— Мам, ну капец! Какой приехать? Я на двух работах кручусь, чтобы эти дыры закрывать! Ты вообще знаешь, какие сейчас цены на зимнюю резину?
— Знаю. Я же в магазин ходила, пока дома жила.
— Дома она жила! Ты в тепле сейчас, кормят там нормально. Крыша над головой есть, белье стирают. Чего тебе еще не хватает?
— Внимания, Уля. Родного человека рядом.
Дочь раздраженно фыркнула в трубку.
— Начинается старая песня. Внимания ей не хватает. А мне сна не хватает!
Она недовольно выдохнула прямо в микрофон:
— Я ночами не сплю, считаю, как мы следующий месяц вытягивать будем. У меня половина зарплаты уходит на твои эти массажи и памперсы дорогие!
— Я памперсы только на ночь надеваю, — тихо сказала Пелагея.
— Да хоть на день! Они денег стоят! Всё, мам, мне некогда, перекресток проезжаю. И так опаздываем в поликлинику с Артуром.
— Хорошо, милая. Осторожнее на дороге.
Связь оборвалась.
Пелагея Сергеевна положила телефон обратно на тумбочку. Она сидела очень ровно. Словно боялась расплескать то странное чувство, которое вдруг заполнило грудь.
Это была даже не обида. Обижаются, когда ждут чего-то хорошего, а получают плохое. А здесь была просто звенящая ясность.
Она вдруг поняла очень простую вещь. Дочери не нужна была мать. Дочери нужен был ресурс. Квартира, пенсия, возможность поставить галочку в графе выполненного долга перед родственниками. А сама Пелагея была просто приложением к этому ресурсу. Старым, скрипучим приложением, которое иногда требует внимания и дополнительных трат.
В комнате стало темно.
Ближе к вечеру Вероника принесла таблетки в маленьком пластиковом стаканчике.
Медсестра выглядела совсем уставшей. Плечи опущены, движения стали медленными.
— Вот, ваши. От давления и для суставов. Воду свежую налить?
— Налей, Ника. И сделай милость. Подай с полки книжку вон ту, зеленую. Стихи.
Вероника послушно стянула старый томик Есенина с верхней полки и протянула старушке.
— Читать будете? Освещение тут слабоватое, глаза испортите.
— Я их наизусть знаю.
Пелагея Сергеевна открыла книгу где-то посередине. Между пожелтевшими страницами лежал плотный белый конверт. Она достала оттуда банковскую карту и небольшой листок в клеточку с четырьмя цифрами.
— Держи.
Она протянула пластик медсестре.
Вероника испуганно отступила на шаг, прижав руки к груди.
— Батюшки, Пелагея Сергеевна, вы что удумали! Нам нельзя брать ничего! Уволят по статье в один день.
— А никто не узнает. Забирай, Ника. Мне там карманы не понадобятся. А моей Ульяне всегда мало будет.
— Да зачем мне? Уберите сейчас же! Вы дочери отдайте, раз у нее проблемы.
Пелагея посмотрела на стоптанные кроссовки медсестры. На уставшее лицо.
— Там на похороны мои отложено. Я еще до переезда копила потихоньку. И сверху прилично останется. Пароль вот на бумажке. Снимешь всё в банкомате за углом, карту выбросишь в мусорку. Никто тебя не отследит.
Вероника замотала головой.
— Я не возьму. Это ваши деньги.
— Забирай, говорю.
Пелагея Сергеевна сжала карту пальцами. Голос ее стал твердым.
— У Ульяны моей эти деньги всё равно как в черную дыру уйдут. На железки кредитные для ее лоботряса, на репетиторов, которых внук всё равно прогуляет. А ты смену сдашь и хоть пацанам своим куртки купишь на зиму. Сама же говорила, растут быстро.
Вероника стояла молча. Она смотрела то на карту, то на лицо старушки.
— Пелагея Сергеевна... ну как же так.
— А вот так. Ты ко мне ночью подходишь чаще, чем родная дочь за четыре месяца. Воду приносишь, одеяло поправляешь. А моей только памперсы поперек горла стоят и массаж ног.
В палате стало очень тихо. Только дождь монотонно стучал по отливу за окном.
— Я ведь и правда кредитку закрыть не могу третий месяц. — Вероника виновато опустила глаза.
Она тяжело вздохнула и добавила:
— Димке куртка нужна, а младшему ботинки зимние.
— Вот и закрой. И ботинки купи. И себе что-нибудь возьми, а то ходишь бледная как моль. Бери, кому говорю.
Вероника осторожно, двумя пальцами взяла карту и листок. Плюнув на все правила из-за долгов, быстро спрятала их в карман синей туники.
— Спасибо вам. Я... я свечку за здравие поставлю завтра же.
— Иди работай, милая. Давление вон померяй кому-нибудь. И не реви мне тут.
Спустя неделю за окном выпал первый снег. Ульяна, конечно, так и не заскочила. Зима вступала в свои права окончательно. Пелагея Сергеевна сидела в кресле и смотрела на белые хлопья, оседающие на ветках березы. На коленях лежал зеленый томик стихов.
Телефон на тумбочке завибрировал.
Дисплей загорелся, высвечивая крупными буквами имя дочери. Пелагея спокойно посмотрела на жужжащий аппарат. Звонок прорывался сквозь тишину палаты настойчиво и резко.
Она не стала тянуться к трубке. Затем просто отодвинула телефон подальше на край тумбочки, чтобы не мешал, и прикрыла глаза.
