Они ехали навстречу друг другу. Как две планеты, чьи орбиты предначертаны свыше. Она — в золоченой карете, гремящей по разбитым белорусским дорогам. Он — под чужим именем, вскидывая воротник простого австрийского мундира, будто актер, вошедший в роль.
Матушка-императрица и беглый граф Фалькенштейн.
История, которую я расскажу, — это не просто хроника дипломатического визита. Нет. Это — театр одного действия. Театр, где декорации менялись каждую минуту, а зрителями были тысячи людей, не понимавших главного: кто же здесь на самом деле лицедействует, а кто — играет судьбами империй.
Ибо вся их встреча была — притворством. Великолепным, утонченным притворством — от первого до последнего вздоха.
ГРАФ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
Май 1780 года. Россия только что переварила первый раздел Польши. Успокоила, как могла, новоприобретенные земли. И вот — Екатерина решается на шаг, равный хорошей шахматной партии: она приглашает в гости самого Иосифа II, австрийского императора. Неофициально. Строго инкогнито.
«Приезжайте, граф Фалькенштейн, — шепнула она через гонцов. — Посмотрим друг на друга. Прикинем, дружить нам или…»
Иосиф согласился. И теперь, за неделю до встречи, он писал своей неусыпной матери, великой Марии-Терезии, в Вену: «Она хочет меня осмотреть, как редкого зверя. Что ж, я тоже посмотрю на ее зверинец».
Князь Потемкин, светлейший, — тот самый, что правил югом империи железной рукой, — метался по губерниям. Он готовил «спектакль». Ибо хорошо знал вкус своей государыни: она должна была увидеть не разруху и грязь недавнего пограничья, а — рай. Сады, возделанные среди болот. Шпили соборов, врезающиеся в низкое майское небо. И людей — счастливых, преданных, полубезумных от восторга при виде ее колесницы.
Все это будет. Но за кулисами уже пахло порохом.
ВСТРЕЧА: ПОЦЕЛУЙ ДЛЯ ИСТОРИИ
Двадцать третьего мая. Могилев. Город, который еще вчера был польским, сегодня — русский, а завтра — Бог знает чей.
Жара стояла нестерпимая. Но толпа — невиданная толпа — заполнила улицы с самого утра. Евреи в длинных лапсердаках, поляки в кунтушах, русские купцы, униатские монахи — все смешалось в едином вопле восторга.
Она приехала в одиннадцать. Пушки рявкнули так, что, говорят, упали с крыш несколько глиняных черепиц. Екатерина — в платье из грогрона зеленого, — выйдя из кареты, окинула толпу взглядом, который в Петербурге называли «орлиным».
И тут из дверей дворца вышел ОН. Невысокий. Простой. В синем мундире без единого ордена. Единственное, что выдавало в нем монарха, — это порода. Та самая, австрийская надменность, которую не спрячешь ни под какую одежду.
Иосиф приблизился. Что было дальше — знатоки этикета обсуждают до сих пор. Ибо он, император Священной Римской империи, нагнулся и… поцеловал ей руку. Но Екатерина, женщина, привыкшая к власти, не позволила унизиться даже союзнику. Она нагнулась сама и поцеловала его в щеку. По-русски. Троекратно.
Толпа ахнула.
Потемкин, стоявший в тени колонны, зло прищурился. Он не любил этого австрияка. И правильно делал. Их разговор в тот день длился три часа. О чем они говорили, когда закрылись дубовые двери? О Турции, которую делили, как шкуру неубитого медведя? О Польше, которую уже не жалко? Или она показывала ему карты Крыма — того самого, который скоро станет русской жемчужиной?
Никто не знает. Мы знаем лишь одно: когда они вышли, Екатерина улыбалась. А Иосиф был бледен.
ТЕАТР ОДНОГО ГОРОДА
Следующие пять дней Могилев превратился в сцену. Каждое утро — новая мизансцена. То они вместе молились в костеле иезуитов — она стояла на бархатной подушке, он — скромно в сторонке. То принимали дам — Екатерина осыпала их любезностями, а Иосиф зевал в кружевной платок. То смотрели оперу в театре, который построили за три недели специально к приезду.
Вот эпизод, который мне особенно нравится.
Однажды вечером (было это, кажется, двадцать пятого мая) устроили концерт. Пела итальянская примадонна — толстая, капризная баба, каких Екатерина терпеть не могла. Иосиф, любитель музыки, ловил каждую ноту. Екатерина же тихо сказала своей фрейлине, графине Брюс:
— Смотри, как наш «граф» ожил. А ведь у себя в Вене он спит под звуки басов. Всё притворяется.
Это была жестокая правда. Иосиф притворялся восторженным. Она притворялась, что верит. И так — во всем.
Даже на закладке собора Святого Иосифа (29 мая) они оба держали один камень. Два императора — два «я» — удерживали кирпич, который должен был скрепить их союз. Кирпич упал. Кто-то шепнул тогда, что это — дурная примета.
ТАЙНА ШКЛОВСКОЙ НОЧИ
После Могилева был Шклов. Там их принимал граф Семен Гаврилович Зорич — фаворит, отставленный императрицей, но не забытый. Он построил для них дворец на берегу озера — весь из дерева, но отделанный так, что любой каменный позавидовал бы. Именно там, в ночь на 30 мая, случилось то, о чем молчат официальные хроники.
За ужином Иосиф, разгоряченный венгерским вином, сказал Потемкину:
— Ваша императрица — великая актриса. Она играет любовь к своим подданным. Но любви нет. Есть страх.
Потемкин, который был пьян не меньше, ответил жестко:
— Ваше Величество. Вы забываетесь. У нас в России актеров... на конюшне порют.
Встал из-за стола. Хлопнула дверь. Екатерина, наблюдавшая эту сцену из-за ширмы (она всегда подслушивала — это была еще одна ее роль), усмехнулась:
— Мужчины... Всегда мужчины.
По легенде, той же ночью она пришла к Иосифу в покои. Не как государыня — как женщина. И спросила прямо:
— Зачем ты здесь, Иосиф? Альянс? Или просто хочешь убежать от матери?
Иосиф молчал. Она повернулась и ушла.
Наутро он простился с ней холодно, официально. И уехал в Москву — смотреть архивы, древние грамоты, пыльные фолианты.Но смотрел ли он их? Или всё еще видел перед собой зеленые глаза той, кто была сильнее всех европейских королей?
РАЗВЯЗКА: ПОСЛЕДНЯЯ ЛОЖЬ
Они встретятся еще раз. Через семь лет. В Крыму. Тогда она будет уже старше, он — больнее. Но спектакль повторится. Снова поклоны. Снова поцелуи. Снова ложь о вечной дружбе.
А потом Иосиф уедет в Вену — умирать. В 1790 году его не станет. Екатерина переживет его на шесть лет. Но в ночь после того, как ей принесли весть о смерти «графа Фалькенштейна», она не спала. Сидела у окна в Царском Селе, глядя на луну, и писала что-то в своем дневнике.
Что именно? Мы не знаем. Эти листы уничтожены. Осталась только запись, сделанная ее секретарем Храповицким:
«Государыня сказала: „Он был последним, кто понимал меня. И первым, кто боялся это показать“».
Вот так.
Путешествие в Могилев давно забыто. Город пережил войны, революции, смены имен. Но если вам когда-нибудь случится быть там, подойдите к старым стенам. Послушайте.
Ветер всё еще помнит звон колоколов. Помнит пушки. Помнит поцелуй двух императоров посреди русской пыли. И ту ночь, когда Матушка-государыня плакала в подушку по врагу, которого, может быть, только и любила во всей Европе.
Вот такие, дорогой читатель, были времена.
Когда правители умели не только воевать, но и — играть. Судьбами. Жизнями. Любовью.
И верили в эту игру до конца.