Галина Петровна приехала в апреле с двумя сумками и пакетом, в котором лежали тапочки с вышитыми лилиями.
— Аллочка, я ненадолго. Месяц, максимум полтора. Ремонт затеяла — сама понимаешь, обои двадцать лет не меняла, трубы гудят, ванна жёлтая. Пора обновить.
Олег стоял за ней и смотрел на меня так, как смотрят, когда просят не спорить. Я не спорила. Месяц-полтора — это конкретный срок. У человека ремонт. Я сама жила у подруги, когда мы с Олегом делали кухню, — знаю, каково это.
Я освободила ей кабинет. Вынесла стол, сложила стопкой книги, поставила раскладушку. Олег сказал, что купит нормальный диван, но так и не купил. Галина Петровна купила сама — на второй день, без предупреждения. Грузчики затащили бежевую софу, пока я была на работе.
— Я не могу спать на раскладушке, у меня спина, — сказала она вечером. — Не переживай, это мой диван, я его потом заберу.
Я сказала: ладно. Подумала — ладно.
На третий день Галина Петровна переставила специи. Мои банки с паприкой, кориандром и сушёным базиликом оказались в нижнем шкафу, а на их месте стояли её — с укропом, лавровым листом и перцем горошком.
— Так удобнее, Аллочка. Ты же не против?
Я не стала ругаться из-за специй. Это мелочь. На четвёртый день она переложила сковородки. На пятый — купила новую занавеску на кухню, бледно-зелёную, в мелкий цветочек. Старую, мою, серую, льняную, сняла и аккуратно сложила на подоконник.
— Тут темно было. А так — сразу веселее.
Олег ужинал и молчал. Я сказала ему ночью:
— Олег, она меняет квартиру.
— Мам просто обживается. Ей непривычно. Потерпи, это же временно.
Временно — это было его любимое слово в апреле.
К концу второй недели я посчитала. Не специально — просто открыла банковское приложение и увидела.
Продукты. Галина Петровна ела много, готовила ежедневно и покупала то, что считала правильным: мясо на рынке, а не в супермаркете, творог фермерский, масло за четыреста рублей пачка, сметану в стеклянной банке. Покупала на мою карту — Олег дал ей вторую карту к нашему общему счёту ещё в первый день, «чтобы маме не неудобно было каждый раз просить».
За две недели — одиннадцать тысяч рублей только на еду сверх нашего обычного бюджета. Я не ем фермерский творог по утрам. Я ем кашу и пью кофе.
Коммуналка вырастет, это я увижу позже. Стиральная машина работала каждый день — Галина Петровна стирала постельное раз в три дня, полотенца — каждый день. Горячая вода лилась утром по сорок минут.
Я не стала считать воду. Пока. Я просто открыла заметку в телефоне и написала: «11 000 — еда за 2 недели. Диван — без спроса. Занавеска — без спроса. Специи, сковородки, полка в ванной — заняты».
На третьей неделе Галина Петровна пригласила подругу. Не предупредив. Я пришла с работы в шесть, а на кухне сидела женщина, которую я видела один раз на свадьбе.
— Тамара, это Аллочка, невестка. Аллочка, поставь чайник, пожалуйста, мы с Томой заболтались.
Я поставила чайник. Тамара сидела на моём месте, за моим столом, и ела пирог, который Галина Петровна испекла из моей муки, моих яиц, моего масла, в моей духовке.
— Галя, у тебя тут хорошо, — сказала Тамара.
У Гали. Тут. Хорошо.
Я ушла в комнату и добавила в заметку: «Гости без предупреждения. Пирог из моих продуктов. "У тебя тут хорошо"».
Олег вечером сказал:
— Мама просто скучает. У неё ремонт, она нервничает. Тома — её единственная подруга.
— Олег, она привела человека в нашу квартиру, не спросив меня.
— Аллочка, ну что ты как чужая. Это же не с улицы человек. Мама — не чужая. Она мать моего мужа.
Он осёкся, поправился:
— Моя мать.
Но я запомнила. «Она мать моего мужа» — он сказал это так, будто это звание, которое снимает все вопросы.
Прошёл месяц. Полтора. Два.
Ремонт, по словам Галины Петровны, «затянулся». Мастера подвели, плитка не та, трубы сложнее, чем думали. Она говорила об этом редко и неохотно, и я заметила — всегда в общих чертах. Никогда конкретно. Никогда — «сегодня клали кафель», «вчера подключили раковину». Просто: «ой, там ещё возиться и возиться».
Я спросила однажды:
— Галина Петровна, а мастера — кто? Может, Олег съездит, посмотрит, как дела?
Она махнула рукой:
— Не надо, Аллочка. Олег в ремонте не понимает. Я сама слежу, мне соседка Вера фотографии присылает.
Я кивнула. И запомнила: соседка Вера присылает фотографии.
К этому моменту в моей заметке было:
Еда — 38 тысяч за два месяца (сверх нормы).
Диван — занял полкомнаты без спроса.
Занавеска, специи, сковородки, полка в ванной.
Гости без предупреждения — три раза (Тамара дважды, один раз двоюродная сестра из Калуги, с ночёвкой).
Коммуналка за май — на четыре тысячи больше обычного.
Стирка каждый день.
Но это были просто цифры. Я ещё не знала, зачем их записываю.
День рождения мой — двенадцатое июня.
Олег подарил духи, хорошие. Мама моя прислала деньги на карту и голосовое на три минуты. Подруга Лена принесла книгу и вино. Олег позвал семь человек — его друзья, Лена, моя коллега Наташа. Я готовила два дня: салаты, горячее, торт сама, потому что люблю печь и потому что на заказной торт Галина Петровна потратила бы пять тысяч с нашей карты.
Стол был красивый. Я устала, но стол был красивый.
Галина Петровна вручила мне подарок после второго тоста. Коробка, перевязанная лентой. Небольшая, плоская. Я развернула.
Фартук. Хлопковый, бежевый, с вишенками. С кармашком на груди.
— Аллочка, я увидела — и сразу подумала о тебе. Ты столько готовишь, а фартука нормального нет. Всё в каком-то старом ходишь.
Олег улыбнулся. Лена не улыбнулась — посмотрела на меня, потом в тарелку. Наташа, коллега, тоже молчала.
— Спасибо, Галина Петровна, — сказала я. — Очень практично.
— Ну! Я и говорю — практичный подарок дороже бесполезного. Ты же не обеднеешь от фартука-то. Зато каждый день будешь носить и вспоминать.
Ты же не обеднеешь.
Я положила фартук на край стола. Лена налила мне вина. Вечер продолжился. Я улыбалась, убирала тарелки, выносила мусор, загружала посудомойку. Галина Петровна сидела с гостями и рассказывала, как Олег в детстве однажды приготовил ей завтрак на восьмое марта: «яичницу сжёг, бедный, но старался».
Когда все ушли, я стояла на кухне и смотрела на фартук с вишенками. Он лежал рядом с грязной салатницей.
Олег заглянул:
— Аллочка, ты чего? Устала?
— Олег. Твоя мама подарила мне фартук.
— Ну, мама — человек практичный. Она не со зла.
— Я два дня готовила на двенадцать человек. На свой день рождения. И получила фартук.
— Ну не драматизируй. Тебе не обеднеть от фартука. Мама же от души.
«Не обеднеть от фартука». Он повторил её фразу. Даже не заметил, что повторил.
Я не стала спорить. Я открыла телефон и дописала в заметку: «Фартук на ДР при гостях. "Ты же не обеднеешь". Олег повторил: "Не обеднеть от фартука"».
И поняла, зачем записывала всё это время.
На следующий день я позвонила Лене.
— Лен, мне нужна услуга. У тебя же муж с Галиной Петровной в одном доме живёт, на Щёлковской?
— Через подъезд. А что?
— Можешь попросить его сфотографировать её дверь? Просто дверь. И если можно — из окна вид на её окна. Мне нужно знать, есть ли ремонт.
Лена помолчала.
— Алла. Ты думаешь, что ремонта нет?
— Я думаю, что за два с половиной месяца я ни разу не видела ни одной фотографии ремонта. Ни разу не слышала имени мастера. Ни разу не слышала конкретного слова — «кафель», «штукатурка», «электрик». Только «там ещё возиться».
Лена прислала фотографии через три часа. Муж Лены, Серёжа, не поленился — снял подъезд, дверь, а потом позвонил в домофон к соседке Галины Петровны. Та самая Вера. Вера открыла и сказала: «А ремонт-то давно закончился. Недели три как. Мастера ещё в конце мая всё доделали. Чистенько, аккуратненько. Галя заходила на прошлой неделе, занавески повесила».
Серёжа записал голосовое с Вериных слов. Лена переслала мне.
Я села на кухне. Галина Петровна была у Тамары — «чай пить». Олег на работе.
Я открыла заметку и перечитала. Потом открыла калькулятор.
Еда сверх бюджета за два с половиной месяца: 48 тысяч. Коммуналка сверх нормы: 11 тысяч. Диван, который она «заберёт» — 22 тысячи (я нашла чек в мусорном ведре ещё в апреле и сфотографировала; оплата с нашей карты). Занавеска, мелочи, бытовая химия, которую она покупала «на всех» — примерно 7 тысяч. Три приёма гостей: еда, посуда, уборка — 5 тысяч минимум. Итого: 93 тысячи рублей.
Два с половиной месяца. Ремонт закончен три недели назад. Она повесила занавески в своей квартире и вернулась сюда.
Я закрыла калькулятор и набрала в поисковике: «чемодан на колёсах недорого хороший».
День рождения Галины Петровны — двадцать шестое июня. Через две недели после моего.
Олег сказал:
— Надо бы маме что-нибудь подарить. Может, халат? Или сертификат в магазин?
— Не переживай, — сказала я. — Я уже купила.
Он удивился, но промолчал. Я никогда раньше не покупала свекрови подарки сама — всегда вместе, всегда его деньги, его идея, моё время.
Гостей на этот раз не звали. Галина Петровна хотела «тихо, по-семейному». Я испекла пирог — последний пирог в этом доме, который я пекла для неё. Олег купил цветы. Мы сели втроём.
— Галина Петровна, с днём рождения.
Я поставила перед ней коробку. Большую. Она развернула. Чемодан. Тёмно-синий, на колёсах, с выдвижной ручкой. Хороший, крепкий — я не пожалела, выбрала за четыре тысячи.
— Это... чемодан? — она посмотрела на Олега.
— Практичный подарок, — сказала я. — Вы же сами говорили — практичный подарок дороже бесполезного. Вы столько ездите, а чемодана нормального нет.
Олег открыл рот.
— Алла, ты что...
— Подожди, Олег. Я не закончила.
Я достала телефон и положила на стол. Открыла заметку. Развернула экран к ним.
— Галина Петровна. Ваш ремонт закончился двадцать третьего мая. Вот фотография вашей квартиры — окна, дверь, подъезд. Вот голосовое от вашей соседки Веры, которая говорит, что мастера ушли в конце мая и вы уже повесили новые занавески.
Галина Петровна поставила чашку. Олег смотрел на телефон.
— С двадцать третьего мая вы живёте здесь не потому, что вам негде жить. Вы живёте здесь, потому что вам удобно. За два с половиной месяца вы потратили с нашей карты сорок восемь тысяч на еду, которую выбирали сами. Одиннадцать тысяч коммуналки сверх нормы. Двадцать две тысячи за диван, который вы купили без моего согласия. Семь тысяч на мелочи. Пять тысяч — гости, которых вы приглашали без предупреждения. Итого — девяносто три тысячи рублей.
Тишина.
— Аллочка, — Галина Петровна заговорила медленно, — ты что, считала за мной? Я тебе не чужая. Я мать твоего мужа.
— Вы мне не чужая. Но вы мне не хозяйка. Это моя квартира, моя кухня, мои деньги, мой день рождения, на который вы подарили мне фартук.
— И что? Хороший фартук! Ты же готовишь каждый день — вот и подарила полезное!
— Я готовлю каждый день, потому что в моём доме живёт человек, который ест на одиннадцать тысяч в две недели и называет это «ты же не обеднеешь».
Олег поднял руку:
— Алла, хватит. Ты унижаешь маму в день рождения.
— А мне фартук при людях — это не унижение?
Он замолчал. Он не знал, что на это ответить, потому что он ел за тем столом и улыбался.
— Олег, я не прошу тебя выбирать. Я прошу тебя посмотреть на цифры. И на фотографии. И послушать голосовое. А потом скажешь, кого тут унижают.
Я включила голосовое. Верин голос наполнил кухню — спокойный, соседский, не злой: «Ремонт-то давно готов. Галя заходила, занавесочки повесила, чистенько всё. Я ей ещё сказала — переезжай уже, чего у детей-то сидеть».
Галина Петровна встала.
— Это подло. Ты за моей спиной следила.
— Нет. Я за своим бюджетом следила. А вы за моей спиной ремонт закончили и не сказали.
Олег молчал весь вечер. Я не торопила. Я вымыла посуду — последний раз за троих — и села в комнате с книгой.
Он пришёл в одиннадцать.
— Алла. Ты могла сказать мне раньше.
— Я говорила. Я говорила про специи, про занавеску, про гостей, про деньги. Каждый раз ты отвечал: «потерпи, это временно». Я потерпела. Временно закончилось.
— Она моя мать.
— Да. И она два с половиной месяца жила в моём доме, тратила мои деньги, переставляла мои вещи, приглашала чужих людей и подарила мне фартук. При твоих друзьях. А ты сказал: «не драматизируй».
Олег сел на край кровати.
— И что теперь?
— Теперь — чемодан. Ремонт готов. Квартира ждёт. Я не выгоняю твою маму на улицу. Я возвращаю её в её дом.
— А деньги?
— Девяносто три тысячи. Я не требую их назад. Но я хочу, чтобы ты знал, сколько стоит «ты же не обеднеешь». И я хочу, чтобы вторая карта была закрыта завтра.
Он долго тёр лицо ладонями.
— Я поговорю с мамой.
— Не надо разговаривать. Надо помочь ей собрать вещи. Диван она забирает — он её.
Галина Петровна уехала через три дня. Не сразу — первый день она не выходила из комнаты, второй позвонила Тамаре и долго говорила в трубку шёпотом. Я слышала обрывки: «неблагодарная», «считает каждую копейку», «Олежек молчит».
На третий день Олег вызвал грузовую газель. Диван вынесли те же грузчики, что затаскивали. Галина Петровна стояла в коридоре с чемоданом — тем самым, тёмно-синим — и смотрела на меня.
— Я не думала, что ты такая, Аллочка.
— Какая?
— Расчётливая.
— Я не расчётливая. Я просто считать умею. А вы — нет. Иначе не тратили бы чужие деньги и не дарили бы фартуки хозяйке дома.
Она вышла. Олег нёс сумки. Я закрыла дверь.
Через неделю я повесила свою занавеску обратно. Вернула специи. Переставила сковородки. Закрыла вторую карту. Открыла новый счёт — свой, отдельный, на который стала откладывать с зарплаты.
Олег первые дни ходил тихий. Потом сказал:
— Мама обижена.
— Я знаю.
— Она говорит, что ты её выставила.
— Я вернула её в отремонтированную квартиру. С новыми обоями, трубами и занавесками. Это не улица.
Он помолчал.
— А если бы она попросила нормально? Сказала, что хочет пожить?
— Если бы она попросила нормально, оплачивала свою часть, не переставляла мои вещи, не приглашала людей без спроса и не дарила мне фартук при гостях — я бы подумала. Но она не попросила. Она заселилась.
Олег кивнул. Не спорил. Не защищал. Просто кивнул и ушёл на кухню варить себе кофе. Первый раз за два с половиной месяца — сам.
Галина Петровна позвонила через месяц. Не мне — Олегу. Я слышала его часть разговора:
— Мам, у тебя хорошая квартира. Мам, ты сама говорила — обои, трубы, ванна. Мам, Алла не злая. Мам, я не буду это обсуждать.
Она приезжала в гости дважды за лето. Оба раза — с предупреждением за день. Оба раза привозила еду сама. Оба раза уходила до девяти вечера.
Фартук с вишенками я не выбросила. Он лежит в нижнем ящике, под полотенцами. Иногда, когда я готовлю для себя и Олега — только для себя и Олега, — я открываю ящик, вижу бежевый хлопок с кармашком и думаю: сорок восемь тысяч на еду, одиннадцать — на воду, двадцать две — на диван, который она «забрала». Четыре тысячи — на чемодан.
Чемодан оказался самой выгодной покупкой в моей жизни.
А на следующий день рождения Галина Петровна прислала перевод — пять тысяч и подпись: «Аллочке на праздник. Купи себе что хочешь». Не фартук. Не халат. Не коробку конфет. Деньги. Цифрами.
Я усмехнулась и купила себе занавеску. Новую. Серую. Льняную. Свою.