Кофе на двоих
Алексей сказал это в среду вечером. Марина мыла тарелки после ужина, Соня была у себя в комнате в наушниках, по телевизору в зале шёл какой-то фильм без звука. Алексей стоял у косяка кухни, прислонившись плечом, и смотрел не на жену, а в окно.
— Марин, нам надо поговорить.
— Говори.
— Ты мне больше не нужна.
Марина закрыла кран. Не сразу повернулась. Постояла секунду с тарелкой в руке. Потом аккуратно поставила тарелку в сушилку.
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно. Я подумал — пятнадцать лет, и я ничего не чувствую. Совсем. Мне тяжело так дальше.
— Ага.
— Я не хочу скандала. Я просто говорю, как есть.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Я тебя услышала, Лёш.
Марина вытерла руки полотенцем. Полотенце повесила на крючок — тот, на котором всегда висело. Прошла мимо мужа, не задев. В коридоре остановилась.
— Ты сегодня будешь спать здесь?
— Я думал, я уеду.
— Уезжай.
Он постоял в кухне ещё минуту. Потом пошёл в спальню, начал что-то собирать. Марина услышала, как он застёгивает сумку. Слышала, как открывает шкаф, как берёт зарядку с тумбочки. Сидела на диване в зале и смотрела в телевизор без звука. Там говорила какая-то женщина с микрофоном.
Алексей прошёл по коридору. Постоял у двери.
— Марин.
— Иди.
— Я тебе позвоню.
— Иди.
Он ушёл. Дверь закрылась негромко. Марина просидела на диване минут двадцать, не моргая. Потом встала, выключила телевизор. Зашла к Соне в комнату. Соня лежала в наушниках, листала телефон.
— Соня.
Дочь вытащила одно ухо.
— Что, мам?
— Папа уехал. К другу, наверное. Поссорились.
— Угу.
— Ты ела?
— Ела.
— Спокойной ночи.
— Споки.
Марина закрыла дверь. В прихожей постояла. Зачем-то открыла шкаф, посмотрела на полку, где лежали Алексеевы шапки. Шапок было три. Он взял ту, что попроще. Закрыла шкаф.
Спала плохо. Около трёх часов встала, выпила воды. Около пяти задремала.
В шесть пятнадцать в дверь позвонили.
Марина посмотрела в глазок. За дверью стоял Алексей. В той же куртке, в которой ушёл вчера. Лицо было серое.
Она открыла дверь.
И он встал на колени.
Прямо там, в подъезде, перед раскрытой дверью. Стоял на коленях, смотрел на неё снизу вверх.
— Марин. Прости меня.
Марина смотрела на мужа. Сосед сверху как раз спускался по лестнице — Марина услышала его шаги, потом — как они остановились на пол-этаже выше, потом пошли назад. Сосед увидел, развернулся, поднялся обратно. Деликатный.
— Лёш, встань.
— Не встану. Прости.
— Лёш, встань. Сосед.
— Пусть видит.
Она вышла на площадку, взяла его за рукав.
— Встань. Зайди. Не позорься.
Он встал. Зашёл. Сел в коридоре на банкетку — на то самое место, где обычно надевал ботинки. Куртку не снимал.
— Марин, я дурак.
— Я слышу.
— Я всю ночь не спал. Я понял.
— Что понял.
— Что я тебя люблю. Что я без тебя не могу.
Марина прислонилась к стене напротив. Скрестила руки.
— Лёш, ты вчера сказал, что я тебе не нужна. Что чувств нет. Что пятнадцать лет — пустота.
— Я был дурак. Я ошибся.
— За один вечер?
— Я думал, что без тебя проще. А оказалось — нет.
— Где ты ночевал?
Он замолчал.
— Лёш. Где?
— У друга.
— У какого?
— У Серёги.
— Дай телефон.
— Зачем?
— Дай телефон.
Он не дал. Марина посмотрела на мужа и поняла всё. Не догадалась — поняла. Так бывает, когда ты долго не знала, а потом одна секунда — и знаешь.
— Лёш, как её зовут?
— Кого?
— Ту, у которой ты ночевал.
Он молчал.
— Лёш.
— Ира.
— Давно?
— Восемь месяцев.
— Понятно.
Марина постояла ещё секунду. Потом пошла на кухню. Алексей пошёл за ней.
— Марин, она мне выгнала. Сказала — раз ты так быстро прибежал назад, значит, ничего не решил. Она права.
— Она права.
— Марин, я не за этим. Я понял про тебя. Без неё бы тоже понял. Просто...
— Просто без неё бы и не пробовал.
Он не ответил.
Марина включила чайник. Достала две чашки — машинально, как пятнадцать лет — потом посмотрела на них, поставила одну обратно в шкаф. Достала одну.
— Лёш, тебе кофе сделать?
— Да.
— Растворимый. Молотый я себе сварю.
— Можно молотый.
— Тебе — растворимый.
Он понял. Сел за стол. Куртку всё ещё не снимал.
Марина сварила себе кофе в турке. Алексею налила кипяток в кружку с растворимым. Поставила перед ним. Села напротив.
— Лёш, я не буду решать сейчас. Я тебя не выгоню в эту секунду — у нас Соня, и я ей вчера сказала, что вы поссорились. Не «папа ушёл к женщине». Поссорились.
— Спасибо.
— Это не для тебя. Это для неё.
— Я понял.
— Сейчас допивай и иди. К Серёге, к Ире, куда хочешь. Через две недели приедешь — поговорим по существу. Не раньше.
— Марин, я могу хотя бы...
— Через две недели.
Он допил. Встал. Постоял у двери.
— Марин, я тебя люблю.
— Лёш, иди уже.
Он ушёл.
Марина в тот же день вечером поехала к матери. Тамара Андреевна жила в Кузьминках, в той же квартире, где Марина выросла. Дочь приехала, села на кухне — на свой старый стул у окна.
— Мам, у нас с Лёшей плохо.
— Что случилось?
Марина рассказала. Коротко, без подробностей. Тамара Андреевна слушала, помешивая чай.
— Маринка.
— Что, мам.
— Прости его.
— Мам.
— Простить — это сила. Не слабость. У него же ничего серьёзного, он сам прибежал.
— Мам, восемь месяцев — это не «ничего серьёзного».
— Восемь месяцев — это срок маленький. Я с твоим отцом сорок лет прожила, и у него тоже было. Один раз. Прошло.
— Ты знала?
— Знала.
— А я не знала.
— Ну вот видишь. И ничего, прожили.
Марина посмотрела на мать. Тамара Андреевна была спокойная, чужие истории её не трогали, своя — давно уже не своя.
— Мам, я не ты.
— Это да.
— Я подумаю.
— Подумай.
Марина уехала от матери поздно вечером. В подъезде встретила Галину — соседку с её же площадки.
— Марин, ты чего такая?
— Лёша ушёл. Потом вернулся. Я его на две недели отправила.
— Куда?
— Куда хочет.
— К той самой?
— Откуда ты знаешь?
— Марин, я её видела. У вашего подъезда. Два раза. Думала — сама тебе скажу, потом подумала — не моё дело. Дура я.
— Не дура.
— А ты что решила?
— Не знаю.
— Думай головой, не сердцем. И не маминой головой. Своей.
Марина кивнула.
Две недели прошли быстро и медленно одновременно. Алексей звонил каждый день — Марина не брала. Писал — она отвечала «через две недели». Соня всё поняла без объяснений, как умеют только подростки. Один раз спросила:
— Мам, он насовсем?
— Не знаю, Сонь.
— А если ты решишь — я учитываюсь?
— Учитываешься.
— Тогда я тебе скажу: мне с ним нормально. Но без него тоже нормально. Решай ты.
Марина посмотрела на дочь и впервые за две недели улыбнулась.
— Спасибо, Сонь.
— Не за что.
На четырнадцатый день Алексей приехал к семи вечера, как договорились. Сел в кухне на свой стул. Марина — напротив.
— Лёш, я подумала.
— Я слушаю.
— Я не возвращаюсь к тому, как было. Если ты живёшь со мной — это новая жизнь. Я тебя не контролирую, ты меня не предаёшь. Не было «восьми месяцев», не было «ты мне больше не нужна», не было колен в подъезде. Всё с нуля. Но если повторится — без второго шанса. Сразу развод и Соня со мной.
Он кивнул.
— И ещё. Год — мы живём раздельно. Ты снимаешь квартиру, я остаюсь здесь с Соней. Ты приходишь по выходным, как раньше друзья приходили. Через год — посмотрим.
— Год?
— Год.
— Это не возвращение.
— Это и не возвращение, Лёш. Это проверка. Кому из нас это правда нужно.
Он помолчал. Долго.
— Хорошо.
— Тогда забирай свои вещи в сумке. Постельное, бритву, что нужно.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он собрал. Постоял у двери. Хотел поцеловать в щёку — Марина чуть отстранилась.
— Лёш, не сейчас.
— Хорошо.
Он ушёл. В этот раз дверь закрылась тоже негромко, но по-другому. Марина не знала, как объяснить — но по-другому.
Прошло три месяца. Алексей снимает квартиру в соседнем районе. Приезжает в субботу к одиннадцати, уезжает в воскресенье вечером. С Соней общается ровно. Марине звонит через день — короткие разговоры, без надрыва. Про Иру он сказал один раз, в первый месяц: «Закончилось окончательно». Марина кивнула и больше не спрашивала.
В прошлую субботу Алексей приехал, как обычно. Принёс булочки из той пекарни, которая Марине нравилась. Положил на стол.
— Кофе?
— Свари, — сказала Марина.
— Какой тебе?
— Молотый. Ты сам — растворимый.
Он засмеялся.
— Марин, я уже полгода молотый пью.
— А ты раньше говорил, что растворимый лучше.
— Раньше я много чего говорил.
Марина посмотрела на него. Достала две чашки. Поставила обе на стол.
— Сегодня — молотый. Обоим.
— Хорошо.
Они пили кофе на кухне. Соня вышла из своей комнаты, увидела отца, сказала «привет, пап», взяла булочку и ушла обратно. За окном падал апрельский снег — тот, который не лежит. Алексей смотрел на жену. Марина смотрела в чашку.
В чашке плавала кофейная гуща — Алексей сегодня не процедил. Раньше это её бы раздражало. Сегодня — нет. Сегодня была суббота, кофе был горячий, и год, на который они договорились, ещё только начинался.