Ничего не бывает более вечным...
Ничего не бывает более вечным, чем временно приехавшая погостить родня.
Эта народная мудрость должна быть высечена в граните над дверью каждого российского ЗАГСа. Чтобы люди понимали: выходя замуж или женясь, вы берете в комплекте не только супруга, но и весь его генетический шлейф.
Вплоть до троюродной тетушки из дальнего райцентра.
Но в моем случае подвох прилетел с моей стороны баррикад.
Началось все с маминого звонка.
Мамин голос дрожал той специфической, хорошо отрепетированной скорбью, которой обычно добиваются беспроцентных кредитов и путевок в санаторий.
— Ниночка, беда. Тетя Валя, ну, Валентина Аркадьевна, папина двоюродная сестра, совсем сдала.
— Ей направление дали в областную, на полное обследование. Недельку всего!
— Девочка моя, приюти. Она тихая, как мышка. Ляжет на вашем кухонном диванчике, попьет водички и мешать не будет. Ты же знаешь, у нее пенсия слезы, а гостиницы нынче — сплошной грабеж.
Я, дура сердобольная, вздохнула и согласилась.
«Тихая мышка» — это, знаете ли, диагноз. Как правило, такие мышки прогрызают несущие стены и выживают из дома котов.
Валентина Аркадьевна ввалилась в нашу однокомнатную квартиру, как тяжелый товарный поезд: мощно, неотвратимо и с гудком.
Вместо заявленной немощи на пороге стояла женщина внушительных габаритов. С химической завивкой цвета «спелый баклажан» и взглядом строгой вахтерши, поймавшей злостного нарушителя.
— Ох, Ниночка, — с порога заявила она, сгружая мне на ногу чемодан весом с небольшую наковальню. — Я еле доехала. Спина — просто труха. Римские развалины, а не позвоночник.
Пока я моргала, «римские развалины» бодро прошествовали мимо кухни прямо в нашу с Пашей спальню.
Хозяйским жестом откинули покрывало с двуспальной кровати и плюхнулись на ортопедический матрас.
— Вот тут мне будет хорошо, — резюмировала тетя Валя.
— На кухне сквозняки и холодильник гудит, мне с моей мигренью это смерть. А вы с Павликом молодые, вам и на диванчике на кухне романтика.
Вечером с работы вернулся мой муж Павел.
Паша у меня мужчина габаритный, ростом метр девяносто. Увидев, что его законное лежбище оккупировано багровым халатом в жутких розочках, а ему предлагается кухонный диван длиной метр шестьдесят, Паша посмотрел на меня взглядом.
В этом взгляде читался весь спектр эмоций от «за что?» до «где тут ближайший монастырь?».
Но ради приличия и маминых причитаний мы смолчали.
Зря. Интеллигентность в наших широтах всегда воспринимается как слабоумие.
Тихая мышка оказалась саблезубой.
На второй день ванная превратилась в филиал алхимической лаборатории. Все полки были заставлены ее мазями, притирками и банками, пахнущими так, будто в них замариновали барсука.
Ключи от домофона были реквизированы со словами:
— Я буду гулять, нечего мне под дверью стоять, я человек больной.
Но самое страшное началось на кухне.
Я люблю готовить. Нормальную, человеческую, сытную еду. Никаких там руккол с сельдереем — я готовлю так, чтобы мужик съел и понял, что жизнь удалась.
Нажарила я пожарских котлет — румяных, в сухариках, внутри сочных, со сливочным маслом. Наварила картошечки, укропчиком посыпала, лучок зеленый порезала. Достала соленые грузди в сметане.
Валентина Аркадьевна уселась за стол, брезгливо поковыряла вилкой котлету и выдала:
— Нина, ты мужа в гроб свести хочешь? Это же холестериновая бомба! Мне такое вообще нельзя, у меня поджелудочная от одного вида плачет. Нет ли у тебя паровой брокколи?
Я, сцепив зубы, пошла варить ей брокколи.
Пока вода закипала, обернулась — на тарелке страдалицы не было ни котлеты, ни половины груздей. Исчезли они так быстро, будто поджелудочная подписала безоговорочную капитуляцию.
Поджелудочная у Валентины Аркадьевны вообще была удивительно избирательная. На брокколи она соглашалась теоретически, а на котлеты и грузди реагировала практически мгновенно.
К пятому дню Паша начал сдавать.
Спать на кухонном диване, сложившись гармошкой, ему надоело. Утром он вставал с грацией парализованного кузнечика, хрустел суставами и пил аспирин. Атмосфера в доме сгустилась до состояния густого киселя.
В тот вечер я напекла расстегаев с рыбой и сварила наваристую уху из стерляди.
Паша, хмурый как туча, хлебал уху, когда на кухню вплыла наша гостья.
— Павлик, ты бы не чавкал так, у меня от этого звука сосуды сужаются, — сделала замечание Валентина Аркадьевна.
— И вообще, ребята. Завтра ко мне тут приятельница придет, Лидочка. Мы с ней в санатории в Ессентуках десять лет назад познакомились. Нам поговорить надо о своем, о женском, засидимся допоздна, так что Лида у меня останется ночевать.
— А вы бы сходили куда-нибудь после работы. Ну, к маме твоей, Нина, сходите, или гостиницу снимите. Одну ночку-то потерпите, дело молодое, не в подъезде же вам спать.
Паша медленно положил ложку.
Лицо его не выражало ни гнева, ни истерики — только предельную, холодную усталость. Он встал, аккуратно задвинул стул.
Глядя мне прямо в глаза, тихо, чеканя каждое слово, сказал:
— Это твоя родственница, Нина.
— Завтра после работы я домой не приду. Я поеду ночевать к Сереге. Я не собираюсь быть постояльцем в собственной квартире, которого выселяют ради санаторных подруг.
— Ты её пустила — ты и решай.
Он взял куртку и ушел курить на лестницу.
И тут во мне что-то щелкнуло.
Знаете, это тот самый момент кристальной ясности. Когда терпелка, растянутая до предела долгом и приличиями, лопается с оглушительным звоном.
Я посмотрела на Валентину Аркадьевну.
Она уже по-хозяйски уселась за стол, доедая мой расстегай. На ее лице блуждала улыбка сытого, уверенного в своей безнаказанности варана.
Я не стала кричать. Я не стала бить посуду. Истерика — это для любителей. Профессионалы работают тихо.
Я села напротив нее, подперла щеку рукой и улыбнулась. Улыбкой ласковой, понимающей и абсолютно ледяной.
— Жалость закончилась там, где вы начали расселять в нашей спальне своих подруг, — пропела я голосом доброй феи-крестной. — Как же замечательно, что к вам завтра придет Лидочка.
— Ну еще бы, — насторожилась она, перестав жевать.
— Да. Потому что ей придется вам помочь. Видите ли, какое дело...
— Я смотрю, как благотворно на вас влияет наш климат и моя стряпня. Вы прямо расцвели! Котлеты едите, расстегаи уминаете — поджелудочная, слава богу, справилась.
— И я решила: хватит мне тянуть все на себе. Завтра я беру больничный. Спина отваливается. Буду лежать. А вы, как старшая, мудрая женщина, берете хозяйство на себя.
— Нина... ты в своем уме? Я же больная женщина! Я в гости приехала! Я на обследование!
— Ой, да бросьте, какие гости! — я засмеялась, глядя ей прямо в бегающие глаза.
— Гости спят на кухонном диванчике и едят паровую брокколи. А тот, кто занимает хозяйскую кровать, указывает мужу, как ему есть, и приглашает с ночевкой своих людей — тот полноправная хозяйка. Матриарх!
— А статус, Валентина Аркадьевна, обязывает. Взялся за гуж — вари борщ и мой окна. Гости не выселяют хозяев из спальни.
— И если здоровье не позволяет нести это бремя, то завтра утром я вам лично вызову такси до вокзала.
Она открыла рот, чтобы возмутиться, но поняла. Маска сорвана, ехать на чужом горбу больше не выйдет. Бесплатный санаторий закрылся на санитарный день.
Утром я проснулась от звонка в дверь.
Выйдя в коридор, обнаружила Валентину Аркадьевну в пальто: она яростно застегивала свой чемодан-наковальню.
Я спокойно открыла дверь. На пороге стояла румяная дама с тортиком.
— Валечка, а вот и я! — радостно возвестила дама. — Решила прямо с утра нагрянуть, на весь день и ночевочку!
Валентина Аркадьевна побледнела так, что стала сливаться с обоями.
— Очень вовремя, Лидочка, — сказала я. — Валентина Аркадьевна как раз освобождает нашу спальню. Санаторий закрыт, хозяйская кровать возвращается хозяевам.
— Вашу спальню? — Лида растерянно посмотрела на Валю. — Ты же сказала, тебе отдельную комнату выделили.
— Выделили, — кивнула я. — Нашу. А мой муж неделю спал на кухонном диване, потому что у Валентины Аркадьевны от холодильника мигрень.
Лида медленно опустила пакет с тортом.
— Валя, так ты не в гостях жила, а хозяев выселила?
Валентина Аркадьевна открыла рот, но из него не вышло ничего убедительного.
Даже её поджелудочная, кажется, отказалась участвовать в этом балагане.
— Больные мы никому не нужны! — гордо, но очень скомкано бросила она, злобно дернув ручку чемодана.
— Больные нужны, — спокойно сказала я. — Наглые устают быстрее. Особенно когда их просят освободить чужую кровать.
Лида посмотрела на Валентину Аркадьевну уже совсем другим взглядом.
— Валя, пойдём. Только ко мне не надо. У меня диван тоже короткий.
И вот тут Валентина Аркадьевна окончательно сдулась.
Не красиво, не трагично, а как старый пакет из-под кефира: форма ещё есть, а содержимого уже нет. Она подхватила чемодан с прытью молодой лани и выкатилась за дверь.
Уже без публики, без санатория и без легенды про больную женщину.
Вечером мы с Пашей сидели на нашей большой двуспальной кровати.
Паша, вытянувшись во весь свой богатырский рост, блаженно смотрел в потолок. На кухне остывал свежеиспеченный пирог с капустой и яйцом — в честь освобождения территории.
Зазвонил телефон.
Мамин голос дрожал от праведного гнева:
— Нина, как ты могла? Выгнать на улицу больную, пожилую женщину!
— Мам, — спокойно перебила я.
— Больная родственница заняла нашу кровать, выселила моего мужа на кухонный диван, умяла половину противня расстегаев после жалоб на поджелудочную. И пригласила подругу ночевать, предложив нам снять гостиницу.
— Если это болезнь, то очень хозяйственная. И, к счастью, она не заразна. Больше я у себя такие обследования не провожу.
В трубке возникла долгая пауза, после которой мама сменила тему на рассаду.
Больше никого «на недельку» она мне не предлагала.
— Знаешь, Нин, — задумчиво сказал муж, откусывая пирог. — А ты у меня страшная женщина.
— Я не страшная, Паш. Я просто хозяйственная, — ответила я, поправляя подушку.
С тех пор мамина родня у нас не останавливается.
Говорят, у меня характер испортился. А я и не спорю. Родственников можно жалеть, но нельзя позволять им превращать твою квартиру в бесплатный пансионат.
Если человек приехал «на недельку», а через три дня уже расселяет подруг и командует кроватями, это уже не помощь. Это захват территории.
Наглость — она как старый чемодан: чем дольше стоит в прихожей, тем труднее потом выставлять. Поэтому лучше сразу — за ручку, к двери и без сантиментов.