В 2019 году я заканчивал педагогический в Екатеринбурге и понимал, что с зарплатой учителя физики в Свердловской области мне светит примерно 30-40 тысяч рублей на ставку. Мой научный руководитель — мужик с опытом работы в северных школах — сказал однажды за чаем: «Хочешь денег и приключений — езжай в Якутию. Там и то, и другое гарантировано».
Я уточнил про деньги. В Республике Саха (Якутия) действует районный коэффициент 1,4–2,0 плюс северная надбавка, которая нарастает постепенно: 10% с седьмого месяца работы и далее по 10% каждые полгода, до максимума в 100% для молодёжи до 30 лет, приехавшей впервые.
Звучит запутанно — скажу проще. Школьный учитель в Якутии в среднем получает около 98 тысяч рублей в месяц. По меркам российского учительства — очень приличные деньги. В Екатеринбурге я бы на ту же сумму работал три ставки и падал с ног.
Через полгода после разговора с научруком я ехал поездом до Иркутска, оттуда летел в Якутск, оттуда — местным самолётом в районный центр. Из районного центра до моего посёлка — ещё три часа по зимнику. Машина ехала по замёрзшей реке, которая летом является рекой, а зимой — дорогой. Я смотрел в окно и думал: вот это да, куда меня занесло.
Школа: что это такое здесь
Школа в якутском посёлке — это не просто учебное заведение. Это центр всего. Культурный, социальный, отопительный в прямом смысле. Когда в посёлке триста человек, школа — это то место, где происходит жизнь.
Здание моей школы было построено ещё в советские времена. Двухэтажное, деревянное, поставленное на сваях — потому что в вечной мерзлоте фундамент нельзя класть обычным способом: грунт его выпрет, фундамент развалится и дом просто съедет.
В школе было 74 ученика с первого по одиннадцатый класс. Для посёлка в триста человек это вполне объяснимо: дети составляют значительную долю населения в северных сёлах, плюс интернат принимал ребят из окрестных стойбищ. Но масштаб всё равно другой — в городской школе столько учеников бывает в двух-трёх параллельных классах, не в целой школе.
Это означало, что каждый ребёнок был виден. Каждый — поимённо, с историей, с семьёй. Я знал имена всех семидесяти четырёх. Знал, у кого отец рыбачит, у кого дедушка охотник. Такой близости с учениками в городской школе не бывает.
Дети оленеводов: самый сложный и самый важный вопрос
В нашей школе был интернат. Не пансион в европейском смысле, а именно советский интернат — общежитие при школе, где живут дети из отдалённых стойбищ во время учебного года.
Родители-оленеводы уходят в кочевье и не могут взять с собой детей школьного возраста. Так сложилась система школ-интернатов — дети живут при школе, пока родители каслают (кочуют) по тундре со стадом.
У нас в интернате жило восемнадцать детей. Самому маленькому — восемь лет. Он пришёл в первый класс и остался жить в интернате. Мать привезла его в сентябре, поплакала и уехала на вездеходе в тундру. До конца мая они виделись дважды — на новогодних каникулах и весной, когда олени прошли недалеко от посёлка.
Воспитательница интерната — Надежда Ивановна, якутка, сама выросшая в таком же интернате — говорила мне однажды: «Ты думаешь, это жестоко. Я тоже так думала, пока не поняла, что это просто жизнь. Вот так живут».
Ребёнок, выросший в интернате, нередко теряет связь с кочевым образом жизни — и у мальчиков, и у девочек это происходит по-разному, но надлом один и тот же. Девочки чаще остаются в посёлке или уезжают в город — школа даёт им другие ориентиры, другой горизонт.
Мальчики делятся: часть тоже уходит в «большую» жизнь, часть — возвращается в тундру. Не потому что не нашли себя в цивилизации, а потому что оленеводство — это не отсталость и не безысходность. Это сложная, требующая настоящего мастерства работа, которая кормит семью и держит традицию.
Оленевод — это не пастух в привычном понимании. Это человек, который знает тундру как карту, умеет читать снег и ветер, понимает поведение животных, ориентируется без навигатора на сотни километров. Он чинит нарты в мороз, строит чум за несколько часов, знает, где найти пастбище в пургу. Сверх человек, своего рода "Рембо", говоря сленгом городской молодежи.
Это профессия, которой учатся годами — и которую нельзя освоить по учебнику. В сёлах Якутии быть хорошим оленеводом — значит быть уважаемым человеком. Это не стереотип, это реальный социальный статус.
Вот и получается разрыв: школа даёт знания, которые работают в городе. А тундра требует знаний, которым школа не учит. Между этими двумя мирами дети балансируют всё детство — и каждый решает по-своему.
В Якутии работает более десяти кочевых школ, часть из которых являются пилотными школами ЮНЕСКО. Учитель кочевой школы буквально живёт вместе с семьёй оленеводов — переезжает вместе со стадом. Это не туристическая программа, это работа. Найти людей на такую должность крайне сложно.
Якутский язык: второй урок, без которого никак
Я приехал без якутского. Это была ошибка, которую я понял в первую же неделю.
Нет, дети говорили по-русски — в школе обучение ведётся на русском. Но между собой — всегда на якутском. На переменах, в столовой, в коридоре — якутский. Я стоял среди детей и ничего не понимал. Это странное чувство: ты взрослый, ты учитель, ты должен демонстрировать авторитет — но в языке ты как первоклассник.
Якутский язык формально относится к тюркской семье, но настолько своеобразен, что носители других тюркских языков — татарского, башкирского, казахского — понимают его с большим трудом или не понимают вовсе. Столетия изоляции на севере, смешение с монгольскими и тунгусскими языками сделали его особенным даже внутри своей семьи. Для меня он был просто непроницаемым. Но за полгода я выучил базовые фразы, несколько пословиц и главное слово — «дьиэ», дом.
Когда на родительском собрании я произнёс несколько слов по-якутски, зал засмеялся и зааплодировал. Не потому что смешно — потому что приятно.
Якутские школы работают в условиях двуязычия: многие дети приходят в первый класс, практически не зная русского, — для них якутский родной. Это создаёт особую нагрузку на учителей и сложности с освоением федеральных программ.
Моим детям по физике нужно было одновременно понимать и физику, и русский язык, на котором я её объяснял. Двойная задача.
Полярная ночь: вот чего я не ожидал
Про мороз я знал. Минус пятьдесят — это просто цифра, пока не выйдешь на улицу и не почувствуешь, что воздух обжигает лицо через секунду после того, как открыл дверь. Что выдыхаемый пар замерзает раньше, чем успевает рассеяться. Что металлические ручки прилипают к рукавице.
При температуре ниже −52°C занятия в школах Якутии официально отменяются. Но в посёлке, где нет альтернативы, дети приходят всё равно — просто потому что идти некуда. Школа топлёная, интернат топлёный, а дома тоже надо топить, и это дорого.
К морозу я привык быстро. К темноте — нет.
Полярная ночь в Якутии длится от месяца до трёх — зависит от широты. У нас — около двух месяцев. Это значит: солнце не встаёт над горизонтом вообще. Небо становится чуть светлее часа на три-четыре в середине дня, потом снова темнеет.
Первые недели это кажется просто необычным. Потом начинаешь не замечать. Потом — и это самое странное — начинаешь жить по внутренним часам, потому что внешних ориентиров нет. Я просыпался и не знал: шесть утра сейчас или четыре дня. Темно одинаково.
На детях это сказывается иначе. Дети из семей, которые жили здесь поколениями, переносят полярную ночь легче — это часть их природного ритма. Приезжие дети — если такие оказывались в посёлке — засыпали на уроках, становились вялыми, плаксивыми. Учителя знали про это и не ругали за сонливость — давали витамин D, выводили детей на улицу в те несколько часов светлых сумерек, которые были доступны.
Я сам пил витамин D горстями. Мне поставили специальную лампу дневного света в комнату. Помогало немного.
Почему едут — и почему быстро уезжают
Причин приехать в Якутию несколько. Деньги — честно, да. Зарплата в 90–100 тысяч рублей для молодого учителя без стажа — это ощутимо. Якутия входит в топ регионов по зарплате учителей — молодых специалистов на Севере активно привлекают надбавками и подъёмными.
Второе — ощущение нужности. В посёлке учитель физики — это не один из сорока в параллели. Это единственный. Ты важен по-настоящему. Ты видишь, как дети меняются — буквально от урока к уроку. Тут ты не просто учитель, а намного больше, почти родитель, особенно для детей, чьи родители оленеводы.
Но уезжают отсюда тоже по понятным причинам.
Изоляция. Не метафорическая, а реальная. Поехать в ближайший город — это экспедиция. Зимой — вездеход или самолёт, летом — лодка. Позвонить близким — если сеть есть. Интернет — медленный, дорогой, нестабильный. Первый год это романтика. Второй год — давление и влияние дефицита солнца. Третий год немногие выдерживают.
Медицина. В посёлке — фельдшерский пункт. Серьёзная проблема — вертолётная эвакуация, если погода позволяет.
Быт. Дрова, вода из скважины, уголь. Всё это не страшно само по себе, но в сочетании с полной нагрузкой в школе, темнотой и морозом — изматывает.
Местные учителя — те, что выросли здесь — остаются. Они никуда и не планировали уезжать. Приезжие — в среднем два-три года, редко пять.
Что осталось
Я уехал через два года. Не потому что стало невмоготу — просто понял, что мой запас прочности исчерпался именно здесь, и пора идти дальше.
Но я помню кое-что, что никуда не делось.
Помню девочку Сайаану из восьмого класса — дочь оленевода, жившую в интернате. Она решала задачи по физике лучше всех в школе. Я писал ей задачи повышенной сложности просто потому что обычные ей было скучно. В девятом классе она поехала на республиканскую олимпиаду и заняла второе место. Я узнал об этом из сообщения директора — меня уже не было в посёлке.
Помню, как в январе, в самую глухую темноту, мы с детьми вышли ночью смотреть северное сияние. Стояли молча — дети и я — и смотрели, как небо переливается зелёным и белым. Один мальчик, Коля, сказал тихо: «У нас каждый год так». Он говорил это без хвастовства. Просто констатировал.
Я подумал: они живут рядом с этим каждую зиму — и не замечают, потому что привыкли. Как мы не замечаем красоту того, что всегда рядом. И стремимся туда, где нас нет.
Якутия — это место, которое не отпускает. Не потому что хочется вернуться к морозу и темноте. А потому что там я понял что-то про то, чем вообще является работа учителя. Не передача знаний — это вторично. Первично — присутствие. Просто быть рядом с детьми, которым ты нужен.
В посёлке на семьдесят четыре ребёнка я был нужен всем семидесяти четырём.
Это трудно превзойти.
