Вот уже неделю, как Лена просыпалась одна в большой спальне, и простыня с левой стороны оставалась холодной, непримятой, а на тумбочке не появлялась чашка с кофе, который Андрей всегда ставил ей перед будильником, даже если сам уезжал ни свет ни заря.
В квартире стояла непривычная тишина по утрам, хотя за стенкой в своей комнате еще спал сын Гриша, шестнадцатилетний долговязый юноша.
В прошлую пятницу Гриша укатил к бабушке с ночевкой, захватив тубус с чертежами и предвкушая сутки безграничного компьютерного сражения. А Лена с Андреем поехала в их загородный дом, который они строили десять лет и три года назад наконец-то вылизали до состояния идеального семейного гнезда с панорамными окнами в сад.
Там была сауна, огромная душевая с тропическим душем, и Андрей, всегда отличавшийся неуемной тягой к благоустройству быта, лично монтировал вентиляцию и выбирал аромамасла для парной. И каждый их пятничный вечер превращался в ритуал, который длился часами, с кальяном на террасе, с бокалом чего-нибудь терпкого, с долгими разговорами ни о чем. Им обоим было за пятьдесят, они прожили вместе тридцать лет, вырастили троих детей, построили бизнес на оптовых поставках строительной керамики, пережили кризисы, дефолты, болезни родителей и подростковые бунты дочерей. И Елена искренне, абсолютно убежденно считала, что их брак, это скала, монолит, то редкое везение, когда люди не просто срослись корнями, а продолжают смотреть друг на друга с нежностью и желанием даже после трех десятилетий совместной жизни.
В тот вечер они сидели на широком деревянном лежаке в сауне, завернутые в легкие простыни, распаренные и расслабленные. Андрей держал ее руку в своей и большим пальцем медленно поглаживал запястье, а она перебирала в уме планы на ближайший отпуск и думала о том, что наконец-то, слава Богу, старшие выпорхнули, а младший выровнялся. Можно пожить для себя. И в груди женщины разливалось теплое спокойствие, смешанное с благодарностью судьбе.
Потом Андрей вдруг замолчал, хотя до этого что-то рассказывал про новый проект по расширению склада, и слышно стало, как потрескивают камни в каменке. Лена подняла на мужа глаза, ожидая, что он скажет какую-нибудь очередную забавную глупость или предложит пойти окунуться, но он сказал совсем другое, и голос у него был низкий, серьезный. Он словно пробовал слова на вкус, прежде чем их произнести.
— Лен… я не могу больше, — сказал он и замолчал, и она подумала, что у него прихватило сердце, и даже дернулась, чтобы встать. Но он сжал ее пальцы сильнее и добавил, глядя куда-то в угол, где на камнях плясал красноватый блик от подсветки. — Я не могу это в себе носить. Это неправильно. Ты заслуживаешь знать.
У Лены внутри что-то оборвалось и упало куда-то в живот, холодное и тяжелое, потому что такие слова не предвещают ничего хорошего. И она, не выдернув руки, замерла, как замирает мышь, услышавшая шорох крыльев совы. В голове вихрем пронеслось: рак, долги, проблемы с бизнесом, что-то с детьми. Что-то страшное и необратимое, а он все молчал, и она не выдержала и спросила резко, громче, чем хотела:
— Да что случилось-то, Андрей? Что ты меня пугаешь?
И тогда он выдохнул. Так выдыхают, когда долго держали в легких спертый воздух:
— У меня была женщина. Это было очень давно, когда девочки еще в школу ходили, а Гришка был совсем маленьким. И это длилось не месяц, не два… несколько лет. Она работала у нас в отделе сбыта. Ира Гнатюк, ты ее, может, не помнишь. Она недолго у нас продержалась, ушла в другую фирму.
Муж говорил, а Лена смотрела на него и не понимала слов. Его губы шевелились, лицо было знакомым до мельчайших морщинок вокруг глаз, но смысл речи пробивался сквозь пелену с трудом
Она поймала себя на том, что судорожно вспоминает Иру Гнатюк. Смутно припоминает молодую невысокую женщину с ярко накрашенными губами и очень прямыми черными волосами, которая пару раз приезжала к ним на корпоративные шашлыки за город и очень звонко смеялась над Андреевыми шутками.
А муж все говорил, говорил, будто прорвало плотину. Лена услышала, что это началось, когда Гриша пошел в сад и постоянно болел отитами и бронхитами, а дочери выдавали то одну, то другую драму. Старшая Маша страдала из-за веса и закатывала истерики, переходящие в голодовки, средняя Аня переживала первую несчастную любовь с порезанными венами и угрозами суицида. Дом превратился в поле боя, в лазарет и в филиал психиатрической клиники.
Лена, моталась между больницами, школой, работой, которая тогда еще была не стабильным бизнесом, а нервным стартапом с арендованным складом, и его больной мамой, которая сдавала. Свекровь теряла память, но категорически отказывалась от сиделки и требовала, чтобы ее мыла только Лена, потому что стеснялась чужих.
— Я понимаю, это звучит как оправдание, и это, наверное, самое жалкое, что можно придумать, — сказал Андрей. — Но я тогда чувствовал себя абсолютно лишним в собственном доме, Лен. Ты приходила с работы, валилась с ног, я пытался тебя обнять, а ты говорила — отстань, дай поспать. Я понимал головой все, честно, я видел, как ты выматываешься. Я уважал тебя за это, восхищался, но мне не хватало тебя, как женщины. А Ира была легкой, она ни на что не претендовала, она была рядом, когда мне было хреново.
— И ты с ней спал, — сказала Лена деревянным голосом, и это был даже не вопрос, а констатация факта, который нужно было проговорить вслух, чтобы он обрел окончательную, уродливую реальность.
— Да, — ответил он тихо, но без запинки. — Я хотел уйти к ней, Лен, я всерьез планировал, мы даже обсуждали это. Я думал, что разлюбил тебя, что семья, это клетка, что дети подрастут и поймут. Но потом Гриша пошел в первый класс, стал спокойнее, у Аньки закончилась эта дикая депрессия, Машка похудела и перестала нас ненавидеть. Ты как-то оттаяла, и мы вдруг снова начали разговаривать, смеяться, гулять вечерами. Я смотрел на тебя и понимал, что не могу уйти, что я просто дурак, который чуть не сломал единственное настоящее, что у него есть. Я оборвал все, Лен. Я сказал Ире, что больше не могу, что семья для меня важнее, и с тех пор ни разу, слышишь, ни разу, ни одной случайной связи, ни взгляда на сторону. Ничего.
Он замолчал, а в сауне вдруг стало нестерпимо душно. Лена, запахивая простыню, встала и вышла, не оборачиваясь. Прошла через душевую и села на прохладный кафельный бортик, а в висках стучала одна фраза: «он хотел уйти, он выбирал, он сравнивал, он хотел уйти». Она слышала, как Андрей вышел следом, как остановился у нее за спиной, и сказал, глядя в ее напряженные плечи:
— Я знаю, ты сейчас в шоке, но я должен был это сказать. Я не могу больше врать тебе, ты мой самый близкий человек. Эта ложь меня годами душила. Я каждый раз смотрел на тебя и думал — какая же ты у меня чистая, светлая, а я, получается, грязный, предатель. Я надеюсь… я прошу... попробуй понять. У нас столько всего за спиной, и я сейчас так тебя люблю, так дорожу, может, даже больше, чем тогда.
— Ты мне противен сейчас, — сказала Лена. — Уходи. Я не могу тебя видеть сегодня.
Он постоял еще минуту, вздохнул тяжело и ушел наверх, в спальню. А она так и сидела на бортике.
С тех пор прошла неделя, и все это время Андрей жил в загородном доме. Каждое утро присылал ей сообщения — «доброе утро, Лена», «я понимаю, что тебе нужно время», «я жду». А она не отвечала, кормила Гришу завтраками и ужинами, проверяла его уроки и отвечала на вопросы дочерей по видеосвязи деланным бодрым голосом. Но ни Маша, ни Аня не были дурами, они чувствовали неладное по тому, как мать уходила от ответов на вопросы «как папа», и по тому, что в их семейном чате повисла гробовая тишина, нарушаемая только смешными картинками от Гриши, который пока ни о чем не догадывался и жил в своем подростковом мире экзаменов, репетиторов и компьютерных игр.
В понедельник утром, когда Гриша ушел в школу, Лена позвонила старшей дочери, которая жила в другом городе и работала в крупном проектном бюро. Голос у нее сорвался, хотя она держалась изо всех сил. Маша, услышав этот сдавленный тон, сразу спросила: «Мам, что случилось, у папы сердце?», и тогда Лена заплакала впервые за эту неделю. Выдавила из себя только, что они с отцом временно живут отдельно, и она пока не может ничего объяснить, и пусть Маша пока не рассказывает Ане, пока не станет яснее.
Маша, девочка с характером, унаследовавшая отцовскую хватку, не стала давить, только сказала коротко: «Мам, мы с Аней приедем в пятницу, и ты нам расскажешь все как есть. Мы уже взрослые, не надо нас беречь, как хрустальные вазы».
Во вторник Лена заставила себя поехать в офис, потому что бизнес требовал ее присутствия, и Андрей, с которым они делили один кабинет с двумя столами и огромным фикусом в углу, тоже был там. Они полдня провели, не поднимая глаз друг на друга, обсуждая с начальником отдела логистики сроки поставок и работу таможни. И это было чудовищно — сидеть в двух метрах от человека, с которым прожила тридцать лет, и не знать, что сказать, и чувствовать, как между вами стоит почти осязаемая стена. Потом начальник логистики ушел, и Андрей повернулся к жене. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени. Лена вдруг подумала, что он, наверное, тоже не спит эти ночи в пустом доме, и почувствовала злорадство, от которого ей стало стыдно.
— Лен, может, поговорим все-таки? Не в офисе, где угодно, в парке, в кафе, я не знаю… — начал он.
И она кивнула, потому что молчание затянулось, а вопросов накопилось столько, что они распирали ее изнутри, и она боялась лопнуть, как перекаченный воздушный шарик.
Они вышли из офиса и пошли в сквер неподалеку. Сели на скамейку под старым кленом. Лена, глядя прямо перед собой на клумбу с пожухлыми бархатцами, спросила то, что мучило ее больше всего:
— Ты с ней спал в нашей постели? Ты приводил ее в наш дом, пока меня не было?
— Нет, — ответил он быстро, и она поверила. — Никогда. Все было на нейтральной территории, у нее в квартире. Дом для меня всегда был святым, Лен. Я не мог.
— Святым, — повторила она с горькой усмешкой и покачала головой, а верхушки клена качались в такт ее мыслям. — Ты говоришь о святости, а сам тра.хал другую бабу, пока я возила твоего сына по лорам и аллергологам и меняла компрессы твоей матери от пролежней. Ты знаешь, что я тогда спала по четыре часа в сутки и мечтала только о том, чтобы лечь и не вставать неделю?
— Знаю, — он опустил голову, и плечи его ссутулились.
В этом жесте было столько вины и покорности, что Лене на секунду захотелось его пожалеть. Но она тут же задавила в себе этот импульс, потому что жалость сейчас была бы предательством по отношению к той, прежней, измученной Лене, которая ничего не знала и продолжала надрываться ради семьи.
— Я знаю, родная, и это не делает мне чести. Я могу сейчас сколько угодно говорить, что был молодой, глупый, эгоистичный, что мне не хватало внимания, но это все слова. Я просто… я слабый. Я тогда был слабым.
— А сейчас ты какой?
— Сейчас я другой, — сказал Андрей и осторожно, словно спрашивая разрешения, положил свою широкую ладонь на ее руку, лежащую на колене, и она не отдернула руку, но и не повернула ее навстречу. — Сейчас я знаю цену тому, что у нас есть. Я двадцать лет как на сковороде жил. Лен, я себе этот грех не простил до сих пор, а теперь тебе придется с этим жить, и это самое страшное.
— Я не готова сейчас продолжать этот разговор, Андрей. Мне надо подумать. Дай мне еще время.
Он кивнул и остался сидеть на скамейке, а она пошла прочь. Спина у нее была прямая, а шаг твердый, и только сжатые в карманах пальто кулаки выдавали, чего ей стоит эта твердость.
В среду позвонила младшая дочь Аня, которая жила поближе и была более эмоциональной и менее тактичной по сравнению с Машей. Она сразу затараторила в трубку: «Мам, Машка сказала, что вы с папой разъехались. Ты что, с ума сошла, у вас же идеальная семья, вы же образец для подражания, что могло случиться? Он тебе изменил, да? Я так и знала, я всегда говорила, что его чрезмерная романтичность подозрительна».
Лене пришлось потратить полчаса, чтобы успокоить дочь, не сказав ни слова прямой лжи, но и не раскрыв правды, и повесить трубку с чувством полного опустошения. Гриша тем же вечером спросил, когда папа вернется домой. Ему, видите ли, нужна была помощь с проектом по физике, где требовалось что-то паять и сверлить. Лена неуклюже соврала, что у папы много работы и он пока живет в доме, чтобы не тратить время на дорогу, и Гриша пожал плечами, хмыкнул — «странные они, взрослые» — и заперся в своей комнате с паяльником и набором микросхем.
В четверг Лена не выдержала и позвонила своей старой подруге Ольге, вдове и женщине с тяжелым жизненным опытом, которая выслушала ее сбивчивый рассказ, вздохнула в трубку и сказала: «Ленка, ты пойми одну вещь. Мужики в массе своей не герои. Они простые смертные, им нужно, чтобы их хвалили, жалели и давали, прости Господи, то, что им природой положено. Ты тогда детей тянула, его мать на себе тащила, ты вся была в этом. И он вроде был при деле, но чувствовал себя на вторых ролях. Это не оправдание, не подумай, это просто объяснение. И то, что он не ушел тогда и сам оборвал, это плюс, хотя плюс этот тебе поперек горла сейчас стоит».
Лена слушала и чувствовала только злость: «То есть я, значит, виновата? Я мало давала? Я должна была меньше заниматься больным ребенком и его умирающей матерью? Я должна была спать с ним полумертвая, чтобы он не пошел на сторону?» — почти кричала она в трубку, и Оля терпеливо ждала, пока она выдохнется, а потом сказала спокойно: «Никто не говорит, что ты виновата, дурочка. Ты святая, ты героиня. А он не святой, он обычный. Поняла разницу? И решать тебе — можешь ли ты жить с обычным, а не святым».
В пятницу, ровно через неделю после того злополучного вечера, в квартире собрались все. Маша приехала на скоростном поезде утром, Аня подъехала к обеду на своей машине. Гришу предупредили, что будет семейный совет, и он, почуяв неладное, слонялся по гостиной с наушниками на шее.
Лена позвонила Андрею и сказала, что ждет его к четырем часам, и он приехал минута в минуту, вошел с букетом белых лилий, которые всегда дарил ей на важные даты. Лена машинально взяла букет, даже сунула нос в прохладные лепестки, но тут же отложила цветы на тумбочку в прихожей, так и не найдя для них вазы. Расселись за большим обеденным столом, за которым столько раз собирались на дни рождения и новогодние ужины. Лена, обведя глазами своих детей — серьезную Машу с отцовскими скулами, взволнованную и раскрасневшуюся Аню, хмурого Гришу, который смотрел на всех исподлобья, — сказала ровным голосом, без предисловий:
— Дети, у нас с папой сложный период. Я не буду вдаваться в подробности, это наши взрослые дела, но папа совершил поступок, о котором я узнала только сейчас, хотя это было давно. Я зла на него и чувствую себя преданной. Мы пока не знаем, как будем жить дальше, и я хочу, чтобы вы услышали это от нас, а не строили догадки.
Андрей тяжело вздохнул и добавил, обращаясь к детям, но глядя при этом на Лену:
— То, что я сделал много лет назад, было ошибкой, самой большой ошибкой в моей жизни. Я люблю вашу мать и никогда не хотел разрушать семью. Хотя чуть не разрушил по глупости и слабости. Я рассказал ей все, потому что не хочу врать. Я надеюсь, что она сможет меня простить, но решать ей, и только ей.
— Ты изменил маме, — сказала Аня не вопросом, а утверждением. Лена увидела, как у дочери на глазах выступили слезы, хотя лицо оставалось жестким. — Когда? Когда мы были маленькими? Когда мы орали по ночам и болели, а мама таскала нас по врачам и психологам? Тогда?
— Тогда, — сказал Андрей и опустил взгляд, и на скулах его заходили желваки.
Гриша вдруг шумно отодвинул стул, встал и, ни слова не говоря, ушел в свою комнату, хлопнув дверью.
— Я тебя не осуждаю, пап, — неожиданно тихо сказала Маша, и все повернулись к ней, включая Лену, которая замерла с приоткрытым ртом, потому что меньше всего ожидала услышать эти слова от старшей дочери, всегда бывшей на ее стороне в любых семейных баталиях. — Я тебя не осуждаю, потому что я тоже живой человек и знаю, как бывает, когда в семье все кувырком. Я помню, как мама была на пределе, а ты не мог до нее достучаться. Я помню это, хоть и маленькая была. Ты не ушел, ты остался, и это главное, а остальное ваше с мамой дело.
— Легко тебе говорить, — всхлипнула Аня и голос у нее был обиженный, почти детский, хотя ей было двадцать пять. — Ты у нас всегда рассудительная, у тебя все по полочкам, а у меня сейчас все рухнуло, понимаешь? Я себе представляла, что у нас идеальная семья, которая выдержала все, а теперь что?
— А теперь мы все равно семья, — резко ответила Маша и поджала губы. — И мы будем семьей в любом случае, просто теперь мы знаем правду, а это лучше, чем когда врут.
Андрей не вмешивался в разговор дочерей. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел на свои сцепленные пальцы. Лена смотрела на его руки, которые знала до последней линии на ладони, и думала о том, что эти руки обнимали другую женщину, и внутри закипала тошнотворная смесь из ревности и унижения.
Потом дочери ушли, а они остались вдвоем за столом. Лена сказала вполголоса
— Чего ты от меня ждешь, Андрей? Чтобы я сказала — ну бывает, проехали? Я не могу. Я каждую ночь лежу и прокручиваю это в голове, как дурное кино. Вы с ней где-то встречались, ты ей что-то говорил, ты с ней обсуждал меня, ты сравнивал нас. Ты решил остаться, а мог решить иначе. Это лотерея, в которой я выиграла просто потому, что дети подросли и стали удобнее. А если бы Гриша и дальше болел, а если бы у Ани не закончилась депрессия? Ты бы ушел?
— Я не знаю, Лен, — ответил он.
Это ударило ее сильнее, чем предыдущие признания.
— Я не знаю, что было бы, и врать тебе не буду. Я знаю только, что в какой-то момент я понял, что не могу без тебя, что дом без тебя не дом, а декорация. И с тех пор я живу с этим знанием, и оно для меня важнее всего на свете.
— А для меня важно, что ты мог уйти, — прошептала она и закрыла лицо ладонями.
Плечи ее затряслись, потому что плотину наконец прорвало, и все напряжение этой недели выплеснулось наружу некрасивыми рыданиями. Андрей вскочил, обошел стол и встал рядом, не решаясь прикоснуться, только беспомощно протягивал к ней руки и отдергивал их обратно, как ребенок, боящийся обжечься о горячую плиту.
Вечером, когда Андрей собрался уезжать обратно в дом, но задержался в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, он спросил неуверенно:
— Может, мне остаться? В гостевой спальне, я мешать не буду, просто… я не могу больше в этом пустом доме один, Лен.
— Нет, — ответила она и зачем-то поправила выбившуюся прядь волос, хотя прическа была в полном порядке. — Пока нет. Мне еще нужно время. И еще, Андрей… я хочу поговорить с ней.
— С кем? — не понял он, и лицо его выразило искреннее недоумение, столь характерное для мужчин, уже похоронивших и оплакавших свои старые грехи и искренне считающих, что они остались в далеком прошлом без следа.
— С Ирой. С твоей Гнатюк. Если она согласится со мной говорить, я хочу посмотреть ей в глаза и задать ей свои вопросы как женщина женщине.
Андрей побледнел, но спорить не стал. Только пробормотал, что у него нет ее нынешних контактов, они потеряли связь пятнадцать лет назад. Он может найти через старых сотрудников, и это займет какое-то время. Лена кивнула и закрыла за ним дверь.
Поиски заняли почти две недели, и все это время они продолжали жить порознь и встречаться только в офисе. Андрей осунулся еще сильнее, почти перестал шутить с сотрудниками, что было на него абсолютно непохоже.
Гриша готовился к выпускным экзаменам, с головой ушел в учебу, и его молчаливость можно было списать на загруженность, хотя он явно переживал и иногда подходил к матери и просто стоял рядом. Это было самым трогательным проявлением поддержки, которую Лена когда-либо получала. В один из вечеров он сказал, уткнувшись в книжку: «Мам, может, вы помиритесь уже?», и она ответила ему, гладя по вихрастому затылку: «Мы стараемся, сынок, правда, стараемся».
Ирина Гнатюк нашлась в пригороде. Она давно уволилась из их сферы, работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, была замужем вторым браком и имела сына. Когда Андрей через третьи руки передал ей просьбу Лены о разговоре, она сказала: «Пусть приезжает, мне скрывать нечего. Это было сто лет назад, и я сама, если честно, хотела бы перед ней извиниться».
Лена поехала к ней одна, нарочно выбрав будний день и одевшись в строгий брючный костюм, как на важные переговоры. Всю дорогу в машине прокручивала в голове вопросы — резкие, хлесткие, обвинительные, — но когда открылась дверь квартиры на третьем этаже и она увидела женщину с седыми корнями на проборе и морщинами вокруг глаз, одетую в простой домашний халат, все заготовленные слова куда-то испарились.
— Чай будете? — спросила Ирина, и Лена кивнула.
Прошла за ней на кухоньку, чистую и безликую, и села на предложенный табурет, положив сумку на колени, как барьер.
— Я не знаю, чего я жду от этого разговора, — сказала Лена, отхлебнув горячий чай с бергамотом. — Я просто хочу понять. Он сказал, что все было серьезно, что он планировал уходить. Что он вам говорил? Как вы себе это представляли, его жизнь с вами?
— Он говорил, что любит меня, — ответила Ирина, глядя в свою чашку и помешивая ложечкой сахар, который давно растворился. — Но он всегда, вы слышите, всегда говорил о вас. Вы были фоном, понимаете? Он приходил ко мне выговориться о сыне, о дочерях, о вас. О том, как устал, как не справляется, как ему плохо без вашего тепла. Я слушала, жалела, и из этого выросло остальное. Когда он решил остаться, я не была удивлена.
— Вы хотели разрушить мою семью, — сказала Лена, и чашка в ее руке мелко задрожала, а на поверхности чая пошли круги.
— Я хотела любви, — спокойно поправила ее Ирина, и взгляд у нее был не враждебным. — Я была одинокой, мне было за тридцать. И тут появился он, умный, заботливый, красивый. Он говорил мне то, что я хотела слышать. Я не думала о вас как о живом человеке. Если честно, я вообще старалась о вас не думать, потому что иначе становилось тошно. Это был эгоизм, я не ищу оправданий, и мне очень жаль, что я причинила вам боль.
— Он говорил вам, что я устаю, потому что тащу на себе все, включая его больную мать? — спросила Лена.
— Говорил, — кивнула Ирина и отставила чашку, и на лице ее появилось выражение неоднозначной гримасы. — Он преклонялся перед вами, Лена, он вас боготворил, и в этом была часть проблемы. Вы были великой и недосягаемой, а я земной и доступной. Он каялся мне в том, что чувствует себя ничтожеством по сравнению с вами, а потом шел ко мне за утешением.
Лена допила чай, поставила чашку на стол и встала. Ирина тоже поднялась, обреченно, словно ждала удара.
— Спасибо, что согласились говорить, — сказала Лена сухо и направилась к выходу, и уже в прихожей обернулась и добавила, неожиданно для себя самой. — Я, наверное, никогда вас не прощу, но я хотя бы теперь не придумываю неизвестно что, и это уже легче. Живите с миром.
Она вышла на улицу, села в машину и полчаса просидела, уткнувшись лбом в руль и не заводя двигатель. В голове медленно, как пазл, складывалась картина. Он не врал. Он действительно был слаб, раздавлен. Но легче от этого не становилось. Понимание — да, но не прощение.
В субботу они с Андреем встретились в их загородном доме, который за эти три недели зарос пылью и одичал без присмотра хозяйки. Андрей неловко пытался поддерживать порядок, но выходило плохо. Лена, зайдя в гостиную, машинально начала поправлять подушки на диване и собирать разбросанные журналы. А он стоял у камина и смотрел на нее, и в этом привычном жесте было столько родного, что у обоих сжалось сердце.
— Я разговаривала с Ириной вчера, — сказала она, не отрываясь от своего занятия. — Она подтвердила все, что ты сказал, слово в слово. Ты не солгал мне ни в чем.
— Я обещал себе, что если когда-нибудь скажу тебе правду, то это будет полная правда. Лен, я знаю, что прощения просить бессовестно, но я прошу тебя дать мне шанс. Не ради детей, не ради бизнеса, ради нас. Я без тебя не умею жить, выяснилось.
— Я тоже без тебя не умею жить, как выяснилось, — проговорила она, и слова эти стоили ей огромного усилия. — Но я не могу просто сделать вид, что ничего не было. Я не знаю, как теперь с тобой спать, зная, что до меня была она. Я не знаю, как смеяться над твоими шутками, не вспоминая, что она над ними тоже смеялась. Я не знаю, как прикасаться к тебе, не представляя ее рук на твоем теле.
— Я подожду, — сказал он и сделал шаг к ней. — Я буду ждать столько, сколько понадобится. Ты моя жена, и я никуда не денусь ни через месяц, ни через год, ни через десять лет.
— Ты уже делся один раз, — глухо ответила она, но не отодвинулась, и его ладонь осторожно легла на ее плечо, и она не сбросила эту ладонь.
Они стояли так очень долго, и за окном сгущались сумерки, и первый раз за месяц между ними не лежала пропасть.
В воскресенье они впервые за месяц позавтракали вместе в гостевой спальне, которую Андрей занял, и куда Лена принесла оладьи со сметаной и чай. Они сидели напротив друг друга, и разговор шел странный, неровный, то о погоде и Гришиных предстоящих экзаменах, то вдруг снова о том, почему Андрей не сказал ей раньше.
— Я боюсь, что если бы сказал тогда, — признался он, разламывая оладью надвое и глядя в тарелку, — ты бы ушла, и я бы тебя потерял. У меня не хватило духа. А потом это стало такой старой историей, что я почти убедил себя, что ее не было.
— Она была, Андрей, и я не забуду, и ты не забудешь. Может быть, она будет иногда всплывать между нами, как радиация в грибах после дождя. Но я, кажется, готова попробовать с этим жить, если ты понимаешь, что второй раз я не переживу.
— Не будет второго раза, — быстро сказал он, и она покачала головой и усмехнулась горько.
— Первого раза тоже не должно было быть, — ответила она.
Вечером в воскресенье они вернулись в квартиру вдвоем, и Гриша, который играл на компьютере, услышал звук открываемой двери и вышел в прихожую, и увидел отца с чемоданом и мать, на его угрюмом подростковом лице расцвела неуверенная, но совершенно детская улыбка, которую он тут же попытался замаскировать напускной небрежностью.
— О, пап, ты как раз вовремя, — сказал Гриша, сунув руки в карманы. — Мне надо завтра в школе проект показывать, а у меня там светодиодная лента не контачит. Я сам хотел, но там фигня какая-то.
— Сейчас разберемся, — кивнул Андрей, снимая куртку.
Через полчаса Гриша вышел из комнаты, держа в руках действующий макет с ритмично мигающими синими огоньками, и продемонстрировал его матери с гордостью изобретателя. Андрей стоял в дверях детской, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на жену и сына, и лицо у него было счастливое и немного потерянное, как у человека, которого только что вытащили из-под завала и который еще не верит, что цел.
— Ужинать будете? — спросила Лена, открывая холодильник и оглядывая запасы. — У меня котлеты есть, могу с гречкой разогреть.
— Будем, — хором ответили Андрей и Гриша, и это короткое слово прозвучало как обещание, как первый шаг обратно к нормальной жизни.
Ночью, когда Гриша уснул, они лежали в разных спальнях, но двери в обе комнаты были открыты, и Лена слышала, как ворочается на гостевом диване Андрей. А он слышал, как она вздыхает, переворачивая подушку прохладной стороной наверх. Они не пришли друг к другу ни в эту ночь, ни через неделю, ни через месяц.
Время должно было сделать свою неторопливую работу, просеять тяжелые воспоминания, оставив на поверхности только то, из чего вырастает не идеальная, но крепкая, живая, знающая себе цену любовь. Но в то воскресенье они впервые за долгое время заснули, зная, что утром будут пить кофе на одной кухне.