Алексей положил на журнальный столик пластинку Джона Колтрейна. Конверт был замусолен до дыр, по краям картона — следы детских пальцев, рисунок шариковой ручкой и пятно от вишнёвого варенья. «Это единственное, что осталось от отца, — сказал он. — Точнее, от того времени, когда мы были семьёй».
История Алексея звучит как сценарий для старого фильма, но она реальна. Его отец, инженер-технарь с завода, имел тайную страсть — джаз. В эпоху, когда саксофон считался нежелательным , он где-то «доставал» пластинки, рискуя репутацией. По воскресеньям, когда мать пекла блины, он ставил Колтрейна, и их хрущёвка наполнялась звуками, от которых соседи стучали по батарее. Лёша, тогда ещё маленький, садился на колени к отцу, и тот дирижировал его рукой, объясняя, что такое синкопа.
Потом наступили девяностые. Завод закрылся, отец запил, любовь ушла, оставив вместо себя обиду и долги. Родители развелись с криками, дележкой посуды и взаимными проклятиями. Лёша метался между двумя домами, чувствуя себя предателем. Он вырос, уехал в другой город, превратился в успешного, но эмоционально глухого ко всем и всему мужчину. С отцом он не общался почти двадцать лет, а когда тот умер от цирроза, не поехал на похороны. Сказал: «Не о чем плакать».
И вот, разбирая старый хлам в гараже, он нашел эту пластинку. Случайно. И его накрыло. Не воспоминание о пьяных скандалах, а тот самый воскресный запах блинов, тепло отцовской руки и звуки саксофона.
«Знаете, я поставил её на проигрыватель, — рассказывал Алексей, глотая слёзы, — и вдруг понял, что я не злюсь. Мне просто дико жаль того парня, моего отца, который любил джаз и не справился с жизнью. И я вдруг почувствовал, что я его люблю. Сейчас. Когда некому этого сказать».
Эта пластинка стала порталом к амбивалентности чувств. В терапии мы часто работаем с расщеплением: человек либо «чудовище», либо «святой». И обожжённые болью дети часто уничтожают в своей памяти всё хорошее, что было связано с обидчиком, потому как помнить хорошее — слишком больно.
Но пластинка Алексея вернула ему право на сложную, горькую правду: да, отец разрушил семью, но он же когда-то подарил ему любовь к джазу, тактильную нежность и ощущение волшебства.
Он написал письмо на могилу отца и отвёз туда копию той пластинки. Оригинал же поставил в рамку на стене. Когда мы завершали терапию, он сказал: «Я теперь знаю, что даже если любовь кончается катастрофой, это не значит, что её не было. И та воскресная любовь — она моя навсегда. Она запечатана в виниле».
Мелочи жизни? Да. Кусок винила, который на свалке стоит три копейки. Но именно такие вещи становятся ковчегами. Они спасают от забвения те мгновения, которые составляют смысл нашего существования, а не хронику наших поражений.
Анна Чернышевская