Павел бросил спортивную сумку у порога и тяжело опустился на пуфик. От его куртки пахло пылью и бензином — привычный запах последних четырех лет, когда каждые выходные он уезжал на «шабашки». Я потянулась, чтобы повесить его ветровку на крючок, перекинула ткань через руку. Из бокового кармана на линолеум выпал смятый бумажный прямоугольник.
Я наклонилась. Ожидала увидеть квитанцию из строительного магазина. Павел занимался монтажом проводки, часто покупал кабель и розетки за свой счет, а заказчики потом возвращали деньги. Но на белой термобумаге синел логотип крупного детского магазина.
Сумма покупки — тридцать две тысячи девятьсот рублей. В списке значился двухколесный велосипед и защитный шлем. Дата стояла вчерашняя. Время — четырнадцать ноль-ноль. Именно в этот час Павел писал мне, что они с напарником штробят стены в новостройке и он не может говорить из-за шума перфоратора.
Я провела пальцем по неровному краю чека. Четыре года назад мы договорились: он берет дополнительные смены по субботам и воскресеньям, чтобы мы наконец-то накопили на полноценный отпуск у океана и первый взнос за дачный участок. Я тогда сняла со своего накопительного счета сто пятьдесят тысяч рублей — отдала ему на покупку профессионального инструмента, чтобы он мог брать дорогие заказы. Сто девяносто два выходных дня я провела в этой квартире одна, ожидая его возвращения. Стирала его рабочую форму, готовила плотные ужины, молчала, когда он срывался из-за усталости.
Сумма в прозрачной стеклянной банке, которая стояла на верхней полке кухонного гарнитура, росла медленно. Там лежало около ста тысяч. Павел всегда говорил, что заказчики задерживают выплаты, что материалы подорожали, что нужно подождать еще немного.
Я аккуратно свернула чек пополам и сунула в карман своего домашнего кардигана. Павел в это время стягивал рабочие ботинки, тяжело дыша. Он еще не знал, что я видела бумажку.
На кухне пахло жареным луком и котлетами. Я поставила перед мужем глубокую тарелку, положила рядом вилку. Павел ел жадно, не поднимая глаз. Я сидела напротив и смотрела на его руки. Костяшки сбиты, под ногтями въевшаяся серая пыль. Он действительно работал. Где-то.
— Завтра высплюсь наконец, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Заказчик попался тяжелый. То ему кабель не того сечения, то розетки криво стоят. Всю душу вымотал за эти два дня.
Я взяла губку и принялась стирать невидимые крошки со столешницы.
— А заплатил хоть нормально? — спросила я, глядя на движение своей руки. Губка оставляла влажный след на пластике под дерево, который тут же высыхал.
Павел вздохнул и потер переносицу. Под его глазами залегли темные тени. В этот момент мне стало стыдно за свои подозрения. Может быть, он покупал велосипед для сына прораба? Или это подарок от бригады кому-то из коллег? Я всю жизнь боялась стать похожей на свою мать, которая изводила отца ревностью и подозрениями, пока тот не собрал вещи и не ушел навсегда. Я так боялась статуса «разведенки в сорок лет», что последние годы научилась виртуозно закрывать глаза на любые нестыковки.
— Обещал перевести на следующей неделе, — Павел потянулся через стол и накрыл мою ладонь своей. — Ань, потерпи немного. Я же для нас стараюсь. Хочу, чтобы ты мир посмотрела, отдохнула по-человечески, а не только на даче моей матери грядки полола. Еще пара таких объектов, и возьмем путевки.
Его голос звучал устало, но искренне. Он смотрел мне прямо в глаза. В этот момент он не выглядел обманщиком. Он был моим мужем, с которым мы прожили десять лет, делили одну зарплату на двоих в начале нулевых, вместе клеили эти дурацкие обои с подсолнухами.
— Иди в душ, — я убрала руку. — Вода нагрелась.
Павел кивнул, достал из кармана джинсов телефон, положил его экраном вниз на кухонный стол и вышел в коридор.
Зашумела вода в трубах. В нашей хрущевке слышимость была такой, что я могла разобрать, как он открывает флакон с шампунем. Я загружала тарелки в раковину. Включила кран.
На столе коротко завибрировал телефон. Один раз. Потом второй.
Я вытерла руки кухонным полотенцем. Шагнула к столу. Экран продолжал светиться. Павел никогда не ставил сложные пароли, графический ключ мы использовали один на двоих — букву «Г», с первого дня покупки этих смартфонов. Я провела пальцем по стеклу.
На экране висело непрочитанное уведомление из мессенджера. Контакт был записан как «Бригадир СМУ-4». Но на аватарке почему-то стояла фотография ромашек в вазе.
Я нажала на строчку. Открылся диалог.
Спасибо за выходные. Тёма от велосипеда в восторге. Завтра в садик на нём поедем. Только ты шлем забыл отрегулировать, ремешок болтается.
Ниже была фотография. Мальчик лет шести в синем шлеме сидит на том самом двухколесном велосипеде, чек от которого лежал в моем кармане. Мальчик улыбался. У него были светлые волосы и характерная ямочка на левой щеке — точно такая же, как у моего мужа.
Выше в переписке шли короткие голосовые сообщения и текстовые отчеты.
Деньги за логопеда перевела.
Паша, купи по дороге капли в нос, опять сопливим.
Ждем тебя в пятницу вечером, как обычно.
Я пролистала экран вверх. Сообщения тянулись на недели, месяцы назад. «Бригадир СМУ-4» регулярно присылал списки продуктов, фотографии детских поделок и жалобы на воспитателей в детском саду.
В голове стало подозрительно тихо. Я положила телефон обратно на стол. Точно так же, экраном вниз. Отошла к окну. За стеклом шумела майская листва, во дворе кто-то пытался завести старую «Ладу». Я смотрела на желтый фасад соседнего дома.
Может, это ошибка? Может, он просто помогает вдове своего друга? Я цеплялась за эту мысль ровно три секунды. До тех пор, пока не вспомнила ямочку на щеке мальчика. Шесть лет. Значит, это началось еще до того, как он стал брать «шабашки». Шабашки были просто предлогом, чтобы легализовать свои отлучки.
Вода в ванной перестала шуметь. Щелкнул замок. Павел вошел на кухню, вытирая волосы махровым полотенцем. От него пахло свежестью.
— Ань, ты чай будешь? — спросил он, направляясь к чайнику.
Я достала из кармана чек и положила его на стол рядом с телефоном.
— Нет, — сказала я ровным голосом. Я подошла к кухонному гарнитуру, встала на носочки и достала с верхней полки тяжелую стеклянную банку, в которую мы складывали наличные на отпуск. — Я хочу знать, почему бригадир СМУ-4 жалуется на сопли и просит отрегулировать ремешок на шлеме.
Павел замер с полотенцем в руках. Его взгляд метнулся от чека к моему лицу, потом к телефону. Он сделал шаг к столу, но остановился.
— Ты лазила в моем телефоне? — его тон мгновенно изменился, стал жестким, защищающимся.
— Я вытирала пыль, — я поставила банку на стол. Монеты внутри глухо звякнули. — Кто такой Тёма, Паша? И почему мы копим на отпуск, пока ты покупаешь ему велосипеды за тридцать тысяч?
Он бросил полотенце на спинку стула. Провел двумя руками по лицу, словно пытаясь стереть усталость.
— Аня, не начинай, — он отвел глаза. — Я не хотел разрушать нашу семью. Тёме шесть лет. Ему нужен отец. Марина… мы давно с ней не вместе, честно. Я просто помогаю ребенку.
Я начала машинально составлять солонку и перечницу так, чтобы они стояли идеально симметрично относительно края стола. Подвинула солонку на миллиметр вправо. Потом перечницу.
— Помогаешь ребенку каждые выходные? Четыре года? — я смотрела на белые крупинки соли, просыпавшиеся на скатерть. — А мне ты говорил, что штробишь бетон.
— А что мне было делать?! — голос Павла сорвался, он ударил ладонью по спинке стула. — Ты же сама тогда отказалась идти на ЭКО! Сказала, что нам и вдвоем хорошо, что возраст уже не тот! А я хотел сына! Я имею право на сына! Я обеспечиваю вас обеих, я рву жилы на двух работах!
В этот момент время замедлилось.
От мокрых волос Павла отчетливо пахло дешевым хвойным гелем для душа по акции из «Пятерочки». Этот резкий, искусственный запах елки почему-то смешивался с едва уловимым ароматом жареного лука, въевшимся в обои. За моей спиной монотонно и тяжело гудел старый холодильник — компрессор опять барахлил, издавая звук, похожий на тихое рычание.
Я смотрела на свои пальцы. Указательным ногтем я царапала засохшее пятнышко от кофе на клеенке. Клеенка была шершавой, дешевой, с выцветшим рисунком подсолнухов. Под босыми ногами чувствовался ледяной холод линолеума — мы так и не скопили на теплый пол, потому что все свободные деньги уходили на инструмент для его «подработок».
«Надо будет купить новые губки для посуды», — совершенно не к месту подумала я, глядя на пожелтевший поролон у раковины.
Холодильник дернулся и затих.
— Ты обеспечиваешь нас обеих моими деньгами, — сказала я, поднимая на него глаза. Мой голос звучал глухо, как будто из соседней комнаты. — Сто пятьдесят тысяч из моей премии ушли на твои перфораторы и штроборезы.
— Я все верну, — он шагнул ко мне, протягивая руки. — Ань, клянусь, я все верну. Я не брошу тебя. Ты моя жена.
— Собирай вещи.
— Аня, не дури. Куда я пойду на ночь глядя?
— К бригадиру СМУ-4, — я взяла стеклянную банку двумя руками. Стекло было тяжелым и холодным. Я перевернула ее над кухонным столом.
Сотни бумажных купюр, скрученных в трубочки, и горсти десятирублевых монет с грохотом посыпались на столешницу, раскатываясь по полу, отскакивая от ножек стульев. Павел отшатнулся.
— Забирай свою часть отпуска, — сказала я. — И чтобы через час духа твоего здесь не было.
Он собирался долго. Хлопал дверцами шкафа в спальне, громко сопел, пару раз начинал что-то говорить, но осекался. Я сидела на табуретке в прихожей и смотрела на входную дверь. Никаких слез не было. Глаза резало от сухости, а в груди образовалась странная, звенящая пустота.
Когда защелка замка щелкнула за его спиной, в квартире стало невыносимо тихо. Я сходила на кухню, взяла веник и начала методично сметать монеты, закатившиеся под гарнитур. На столешнице осталась лежать кучка смятых купюр — Павел их не тронул.
Моя жизнь, которую я старательно выстраивала, оберегая от сквозняков и чужих взглядов, рухнула за один вечер. Мне предстоял долгий раздел имущества, размен этой тесной квартиры, косые взгляды соседей и родственников. Предстояло заново учиться спать на двуспальной кровати одной.
Вечером следующего дня я поймала себя на том, что накрываю ужин на стол. Я поставила глубокую тарелку, положила вилку, нарезала хлеб. Долго смотрела на лишний прибор, лежащий на скатерти идеальной формы.
Сто девяносто два выходных дня — это слишком большая цена за иллюзию семьи. Больше мне не нужно ждать шагов на лестничной клетке.
Читайте также:
— Мы твои дрова продали, нам нужнее, — как соседская наглость заставила деда пойти на крайность