Старый диван в большой комнате помнил времена, когда маленький Костик прыгал на нём, разбрасывая подушки, и кричал, что он космонавт, а диван его ракета.
Анна тогда только улыбалась, подхватывая падающие подушки на лету, потому что знала — к вечеру сын прибежит на кухню, уткнётся носом в её плечо и попросит холодца, прозрачного, с чесночком, который он готов был есть ложками прямо из миски.
Теперь диван стоял ровно, подушки лежали на своих местах, и уже много лет никто не прыгал на нём, не кричал, что он космонавт, и холодца никто не просил. Сыну было уже двадцать шесть, он жил и работал в Ханты-Мансийске, а в родной город приезжал раза два в год, а то и реже. И каждый его приезд превращался для Анны в тихий подвиг ожидания, который начинался задолго до того, как он набирал её номер, чтобы сказать: «Ма, я прилечу».
Телефон зазвонил во вторник вечером, когда Анна перебирала старые фотографии в коробке из-под обуви, и она сразу узнала эту мелодию, потому что поставила её на сына. Первые аккорды песни, которую он любил в детстве, и сердце её подпрыгнуло так сильно, что пришлось прижать ладонь к груди, чтобы успокоиться.
— Ма, привет, я в городе, завтра приду. Соскучился! Покормишь блудного сына?— голос в трубке был весёлый, почти тот же самый, что в детстве, когда он прибегал со двора в ссадинах и кричал с порога: «Ма, я есть хочу!».
— Костик, родной, конечно покормлю, конечно. Я сейчас, я всё приготовлю. Ты только скажи, когда ждать-то, завтра во сколько? — Анна уже не видела фотографий, она уже перебирала в уме рецепты, вспоминала, есть ли в морозилке те самые мослы, которые она покупала в мясной лавке у базара, где старый татарин, помнивший ещё её покойного мужа, всегда оставлял для неё лучшие куски.
— Да вечером где-то, после шести. Я пока с друзьями повидаюсь, ты не переживай, всё нормально, — сын говорил быстро, и Анна услышала, как на заднем плане кто-то уже гудит басом и смеётся.
Друзья детства, которые, как и Костик, выросли и разъехались, а теперь вот собрались.
— Хорошо, Костик, хорошо. Я буду ждать, я торт испеку, медовик, твой любимый, и холодец сварю, как ты любишь, из мослов. Помнишь, как ты в детстве? — Анна уже шаркала тапками в прихожую, чтобы проверить, есть ли в кошельке деньги на срочный поход в магазин, и одновременно прикидывала, хватит ли сметаны для крема и не купить ли ещё и новое постельное бельё.
— Помню, ма, всё помню. Ну давай, я побежал, завтра увидимся, — и гудки в трубке зазвучали быстрее, чем она успела сказать «целую».
Анна подержала телефон у уха, слушая эти ровные гудки, как будто в них ещё оставался голос сына. А потом спохватилась и начала считать: генеральная уборка, магазин, тесто для медовика должно постоять ночь в холодильнике, мослы нужно варить долго, на медленном огне, чтобы бульон стал прозрачным, как янтарь.
Утро следующего дня началось для Анны в шесть часов, хотя будильник она не ставила и вообще спала всего ничего. Она всё ворочалась, представляя, как Костик переступит порог, как она обнимет его, как он скажет: «Ма, а ты совсем не изменилась», и она будет смеяться, зная, что изменилась, конечно, изменилась. Седины прибавилось, и морщины вокруг глаз стали глубже.
Но для него-то она всегда та же самая мама, которая ждёт, которая любит, которая испечёт медовик и наварит холодца.
Она надела домашнее платье, повязала фартук и пошла на кухню, где уже набухала в большой миске мука, и масло размягчалось, и мёд в банке ждал своего часа. А в холодильнике, на нижней полке уже стоял застывать холодец, который она варила до двух часов ночи. Холодец получился отменный, она знала это без проверки, потому что мослы были хорошие, сахарные, и лавровый лист она положила ровно столько, сколько нужно, и чеснок натёрла на мелкой тёрке, как любил Костик, чтобы остро чувствовался, но не перебивал вкус мяса.
Тесто для медовика Анна Ивановна раскатывала тонко-тонко, почти до прозрачности. Когда Костик был ещё совсем маленьким он любил стоять рядом, прижавшись щекой к её боку, и смотреть, как из-под скалки выходят тонкие, пахнущие мёдом коржи. А потом она давала ему кусочек сырого теста, и он ел его, жмурясь от удовольствия. Она притворно ругалась, что тесто сырое и нельзя, но всё равно давала, потому что разве можно отказать этому маленькому человечку, который смотрит на тебя такими счастливыми глазами.
Коржи выпекались быстро, подрумянивались по краям, и кухня наполнилась ароматным запахом. Анна смазывала каждый корж сметанным кремом, щедро, не жалея, приговаривая про себя: «Это тебе, Костик, это тебе», и к полудню медовик уже стоял на блюде, пропитывался, и капли крема чуть стекали по бокам. Это было то зрелище, ради которого стоило не спать ночь, и бегать по магазинам, и стоять у плиты.
После торта Анна взялась за генеральную уборку, хотя квартира и так всегда была чистой. Но для сына хотелось какой-то особенной чистоты, такой, чтобы всё блестело и сияло, чтобы каждая чашка на кухне стояла ровно, чтобы занавески были свежевыстиранными.
Анна протирала каждую фотографию на серванте — вот Костик в первом классе, с букетом гладиолусов, вот он на море, в Анапе, куда они ездили с мужем, когда Костику было десять, и где он впервые увидел дельфинов и кричал от восторга так, что люди на пляже оборачивались. Вот он же в девятом классе, с длинными волосами. Тогда Анна ругалась и заставляла подстричься, а теперь эта фотография казалась ей смешной и трогательной, и она даже улыбнулась, стряхивая с рамки невидимую пыль.
К трём часам дня Анна съездила в магазин постельного белья, долго выбирала простыни, чтобы не слишком яркие и не слишком бледные, а такие, как любит Костик. Купила две сорочки, потому что сын всегда забывал взять с собой достаточно одежды, и ещё взяла три пары трусов и три пары носков, самых лучших, хлопковых. Продавщица, её давняя знакомая, сказала: «Анна Ивановна, опять сын приезжает?», а она только улыбнулась в ответ и кивнула. А в груди у неё было тепло оттого, что кто-то ещё помнит, что у неё есть сын, и что он приезжает.
Дома Анна разложила на диване новые простыни, заправила пододеяльник, расправила каждую складочку, положила сверху новые сорочки и трусы с носками. Чтобы Костик сразу увидел, как зашёл. Чтобы понял, что мама ждала, мама готовилась.
Стол в большой комнате она накрывала долго и тщательно: сначала скатерть праздничную, с вышивкой, потом тарелки, две для неё, две для сына, глубокую и мелкую. Потом приборы, рюмки, салфетки, хлебницу, солонку, а в центре поставила медовик на стеклянной ножке, чтобы сразу бросался в глаза, и холодец в красивой супнице, и нарезку колбасную, и сыр, и огурчики маринованные, которые сама закрывала летом. И всё это выглядело так торжественно, так по-праздничному, что Анна даже присела на краешек стула и залюбовалась. Сердце у неё стучало от радости и волнения, она ждала.
Время перевалило за шесть, потом за семь, потом начало смеркаться. Анна включила свет, чтобы Костик издалека увидел освещённое окно и понял — мама дома, мама ждёт.
Она несколько раз поправляла вилку, которая ложилась не совсем ровно, и проверяла, не заветрился ли холодец, и не слишком ли сухие коржи у медовика, и не перестоял ли он.
К десяти часам вечера Анна Ивановна всё ещё сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на телефон, который лежал перед ней экраном вверх, молчаливый и неподвижный. Она проверяла его каждые несколько минут — не выключился ли случайно звук, не пропустила ли она звонок или сообщение от Костика. Каждый раз, когда экран загорался от уведомления, сердце её дёргалось в груди, как птица. Но это был не Костик, и птица снова замирала, усталая и уже немного встревоженная.
Анна Ивановна налила себе чаю, но чай остыл, и она его не пила. Сидела, глядя в одну точку, и вспоминала, как когда-то точно так же ждала мужа с работы. И он всегда приходил, всегда! Пусть и поздно иногда, но всегда стучал ботинками в прихожей, и она бежала встречать. И Костик бежал с ней наперегонки, крича «папа, папа пришёл».
К одиннадцати Анна начала звонить сама. Набрала номер Костика, но телефон звонил долго, а потом сбрасывался. Она набрала ещё раз, и ещё. И снова никто не ответил. Женщина начала уговаривать себя, что ничего страшного, что он занят с друзьями, что забыл поставить телефон на громкую связь, что просто не слышит в шумной компании. Такое бывало раньше, и она сама помнила, как он в детстве мог заиграться во дворе и забыть про ужин, и она потом находила его в соседском сарае или на крыше гаража, и он говорил: «Ма, ну я же не слышал, правда не слышал».
В два часа ночи она уснула прямо за столом, положив голову на скрещенные руки.
Проснулась Анна от того, что в окно било яркое утреннее солнце и шея затекла так, что было больно повернуть голову. Первое, что она увидела — нетронутый стол, медовик на стеклянной ножке, холодец в супнице, и телефон с разрядившимся аккумулятором, черным и безжизненным экраном. Она тут же поставила его на зарядку, а когда он включился, пропущенных звонков от Костика не было. Но зато пришло сообщение от Гали, матери близкого друга сына, которая писала: «Аня, твой Костик ночью был с Пашей. Они с компанией на машине разъезжали по старым местам. А потом он вроде к Инне поехал, к той самой. Ну, ты помнишь Инну, которая за ним с пятнадцати лет бегала. Костя остался у неё, так что ты не волнуйся, всё с ним хорошо. Молодой ещё, гуляет».
Анна прочитала сообщение три раза, и каждое слово оседало в ней медленно, как песок в воде. Она вспомнила Инну, конечно, вспомнила. Та самая девочка с длинными светлыми волосами, которая отдалась Костику в пятнадцать лет, а потом пошла по рукам, как говорили соседские кумушки. Анна тогда ещё думала: «Господи, что ж за судьба у девчонки, зачем она так с собой».
А Костик ей тогда взахлёб рассказывал про первую любовь, а она качала головой и говорила: «Ты уж её не обижай, девушку обидеть легко», и Костик смеялся: «Ма, я никогда не обижу, я же твой сын».
И вот теперь её сын остался на ночь у этой Инны, а накрытый стоял ждал его.
Анна медленно поднялась, разминая затёкшую шею, и пошла на кухню ставить чайник. Сердце ныло, но она не давала себе расстроиться. Усталость после ночи на стуле была сильнее обиды, а может быть, уже наступил возраст, когда обида перестаёт быть острой и превращается в ноющую боль где-то глубоко внутри. С этой болью можно жить, с ней можно накрывать новые столы и печь новые торты.
Ближе к пяти вечера телефон всё-таки зазвонил. Анна узнала мелодию и схватила трубку ещё до того, как она успела сыграть третий аккорд. Голос у Костика был виноватый, но какой-то рассеянный, будто он говорил и одновременно смотрел куда-то в сторону.
— Ма, привет, ну ты прости, я не смог вчера. Ты понимаешь, столько всего навалилось, друзья, встречи, закрутился. Но сегодня точно, на ужин обязательно придём, — и он сделал паузу, как будто решался на что-то важное, а потом добавил: — Я не один приду, со мной Инна. Помнишь Инну? Она очень хочет с тобой познакомиться заново. Говорит, сто лет тебя не видела.
— Конечно, Костик, приходите. Да хоть с конём! Лишь бы ты пришёл, лишь бы я увидела тебя. Я стол вчера накрыла, но я сегодня снова накрою, я новое приготовлю, я жду, — Анна говорила быстро, как будто боялась, что сын передумает.
— Ну и отлично, ма, договорились. Вечером обязательно будем, — Костик сказал это легко, почти небрежно, и снова исчез в гудках.
Анна ещё несколько секунд стояла с телефоном в руке и думала, что надо срочно перестелить постель на диване для Костика и Инны. Хотя внутри неё что-то тихо протестовало против этой Инны, которая пошла по рукам, но сын сказал «придём с Инной», и она не могла сказать «нет».
Она снова накрыла стол, ещё богаче, чем вчера. Добавила копчёной колбаски, открыла банку шпрот, и нарезала свежих помидоров тонкими кружочками, и медовик опять стоял в центре, уже полностью пропитанный, с чуть опавшими боками, но всё равно красивый. Анна поставила три прибора, а не два, как вчера, и три рюмки. Она сидела и ждала, прислушиваясь к каждому звуку в подъезде. Вот хлопнула дверь лифта, вот кто-то прошёл мимо её двери, и сердце замирало, и снова запускалось, и снова замирало. И так до бесконечности. А часы на стене показывали десять, потом одиннадцать, потом полночь.
И в полночь сердце вдруг стало давить. Не остро, не так, чтобы вызывать скорую, а тяжело, будто оно перекачивало не кровь, а густой мазут. Анна прижала руку к груди и поняла без объяснений, без звонков и сообщений, что сын снова не придёт. Что Инна не хочет идти, или они поругались, или Костик просто-напросто снова захотел остаться с ней наедине, или поехал к другим друзьям, или ещё куда-то. И что её ждущая фигура за праздничным столом, её медовик и её холодец снова останутся в пустой квартире, где никто не смеётся, никто не говорит «ма, ты лучшая».
Звонок раздался в пять утра, за окнами ещё даже не начало светать. Анна, которая так и не легла спать, а сидела в кресле в большой комнате, укутавшись в старый плед, сразу схватила телефон. В трубке она услышала голос Костика, сонный и встревоженный. А на заднем плане женский голос что-то громко и визгливо кричал. Анна разобрала только отдельные слова, но смысл был ясен — Инна кричала, что он самый лучший, что она только его любила и он лучше всех, кто у него был. Костик злился, и мать слышала это по его дыханию, по тому, как он отводил трубку в сторону,чтобы Инна не орала прямо в динамик.
— Ма, ты это, прости... сегодня тоже не получится. У нас тут ситуация небольшая, но я завтра заеду точно, обещаю, завтра заеду, и всё, мам, прости, — и он отключился, не дождавшись ответа.
Анна ещё подержала трубку у уха и провалилась в сон, чтобы утром проснуться с головной болью и ощущением, что всё происходящее ей снится.
Утренний звонок разбудил её, солнце уже заливало комнату, часы показывали половину десятого. Анна, ещё не до конца проснувшись, поднесла телефон к уху и услышала голос Костика, уже без Инны на заднем плане, серьёзный и даже немного извиняющийся:
— Ма, привет, у меня срочное. С работы позвонили, требуют вернуться раньше положенного срока, представляешь? Нарушение какое-то, контракт горит. Я уже взял билет, поезд через два часа. Я не успею заехать, прости, родная. Ну, вот так получилось. И Инна эта... она всю плешь проела, говорит, что мечтает замуж за меня выйти. А я не хочу, ма, я не хочу хомут на шею. Зачем она мне нужна... такая... Всё, прости меня, дурака.
Анна слушала это всё, и перед её глазами плыли круги. Она понимала, что работа тут ни при чём, что никто не вызывал Костика, что это он просто решил сбежать от Инны и заодно от неё, от матери, которая ждала его три дня, накрывала столы и покупала сорочки. Но она ничего этого не сказала, потому что не умела говорить такие вещи вслух, а сказала совсем другое:
— Костик, я сейчас приеду на вокзал. Я быстро, я соберу медовик и подарочки, подожди меня, я успею, я бегом.
И она уже натягивала туфли, не глядя. Одной рукой держала телефон, а другой хватала пакет, в который стала кидать всё подряд — медовик прямо в блюде, сорочки, носки, трусы, палку копчёной колбасы, и холодец в пластиковом контейнере, который она второпях закрыла не до конца.
— Ма, да не надо, у меня времени нет, стой, ма, — Костик что-то говорил в трубку, но Анна уже выбегала из подъезда, забыв надеть шапку, хотя на улице было прохладно. И туфли её, старые, разношенные туфли, которые она носила уже третий сезон, вдруг предательски подвернулись на выбоине в асфальте, и нога ушла вбок. Острая боль пронзила щиколотку, но Анна только вскрикнула в трубку: «Я уже бегу, бегу, Костик, подожди».
И продолжила бежать, хромая, подволакивая повреждённую ногу. Туфля на ходу разодралась по шву, и из неё показался чулок, но Анна не останавливалась. Она бежала мимо соседских домов, мимо школы, мимо парка, где когда-то гуляла с маленьким Костиком. Прохожие оборачивались, глядя на запыхавшуюся женщину с пакетом в одной руке и с туфлёй, которая хлопала по асфальту разорванной подошвой, а в другой руке она всё ещё сжимала телефон, и из трубки доносился встревоженный голос сына: «Ма, ну зачем ты. Ма, стой, ты не успеешь. Ну куда ты побежала, ма».
Анна добежала до вокзала, когда поезд уже тронулся, когда состав медленно поплыл вдоль перрона, набирая ход. Она бежала вдоль вагонов, высматривая в окнах лицо Костика, но все лица сливались в одно сплошное пятно, и она кричала «Костик, Костик».
А поезд уходил всё дальше и дальше, и последний вагон скрылся за поворотом. Анна остановилась, хватая ртом холодный воздух, и прижала пакет с медовиком, сорочками и носками к груди. Стояла так долго, наверное, несколько минут, пока какой-то мужчина в форме не подошёл к ней и не спросил, не нужна ли помощь. И тогда она медленно развернулась и пошла обратно, хромая.