Выписка
Таксист не разговаривал. Это было хорошо.
Нина смотрела в боковое стекло на мокрый асфальт, на витрины, на людей с пакетами из супермаркета — и всё это казалось немного чужим, как декорации к спектаклю, который она не смотрела. Сорок два дня. Столько она провела там, за белыми стенами, где утром давали таблетки в бумажных стаканчиках, а вечером — тихий час, который никто не отменял даже для тех, кто не спал.
За эти сорок два дня Геннадий позвонил дважды.
Первый раз в день поступления, коротко: «Документы я подпишу. Дай знать, когда выпишут». Второй, через три недели, говорил голосом человека, который выполняет неприятную обязанность: спросил про страховку. Нина тогда сидела в процедурном кресле, медсестра Катя, мерила давление, Нина смотрела на холодный манжет на своём запястье и думала: как странно, что именно сейчас.
Машина притормозила у подъезда.
— Приехали, — сказал таксист.
Нина достала кошелёк. Пальцы не дрожали. Это тоже было хорошо.
Квартира встретила запахом закрытых окон и чужой жизни, которая успела здесь произойти без неё. На кухонном столе стояла немытая чашка — не её, с жёлтой каймой, которую она не покупала. Свекровь, Валентина Петровна приходила, убирала, наводила свой порядок и пила чай из привезённой своей чашки, чтобы, не дай бог, не пить из Нининой посуды.
Нина поставила сумку. Прошла в комнату.
На диване лежала подушка, которую Гена брал, когда уходил спать в гостиную, это случалось все чаще в последний год. Подушка была аккуратно положена. Снова Валентина Петровна.
Самое страшное, не когда тебя не любят. Самое страшное, когда тебя аккуратно убирают из собственного дома, пока ты лежишь в палате номер семь и учишься дышать.
Нина открыла окно. Апрельский воздух был сырым и пах прошлогодними листьями. Она вдохнула его полностью, медленно, как учила Светлана Борисовна на групповых занятиях. Выдохнула.
Звонить Гене она не стала.
Валентина Петровна
На следующий день свекровь приехала сама.
Нина услышала, как ключ поворачивается в замке, Гена так и не забрал запасной, и вышла в прихожую. Они столкнулись лицом к лицу: Валентина Петровна с авоськой, в пальто цвета мокрого асфальта, с поджатыми губами, которые она поджимала всегда, когда видела Нину, ещё с первого визита двадцать три года назад.
— Ты дома, — сказала свекровь. Не вопрос. Констатация.
— Как видите.
Валентина Петровна прошла на кухню, поставила авоську. Достала молоко, творог, какой-то пакет с крупой. Движения привычные, хозяйские. Как будто Нина пришла в гости к ней, а не стоит на собственной кухне.
— Гена не знает, что ты вернулась.
— Я ему не обязана докладывать.
— Он твой муж.
— Пока.
Пауза. Валентина Петровна обернулась. Глаза у неё были светло-серые, как у Гены, и такие же умеющие смотреть сквозь человека.
— Ты понимаешь, что ты сделала с семьёй? — спросила она тихо. — С его работой, с его нервами. Люди говорили. Я в магазин зайти не могла, Нюра Степановна сразу: «Как там ваша?» Как будто я виновата.
— Вы не виноваты, — сказала Нина. — Никто не виноват.
— Ну вот, хоть психиатрия научила.
Она сказала без злобы, хуже. С тем усталым снисхождением, которое свекровь умела надевать, как передник.
Нина взяла со стола жёлтую чашку и протянула Валентине Петровне.
— Это ваша. Возьмите, пожалуйста.
Свекровь смотрела на чашку секунду. Взяла. Убрала в авоську. Ничего не сказала, и это тоже было ответом.
Сорок два дня
Она не хотела рассказывать никому, как это было.
Но по ночам, когда не спалось, она всё равно вспоминала. Палата на четверых, женщина у окна, которая всё время читала Пастернака вслух шёпотом. Завтраки в семь тридцать, овсянка, хлеб, масло. Медсестра Катя с холодными пальцами и неожиданно тёплым голосом: «Нина Сергеевна, давление». Групповые занятия, где люди говорили о таком, что на улице вслух не скажешь, и никто не смотрел с ужасом.
Там, за белыми стенами, она первый раз за много лет выспалась. Не потому что таблетки — а потому что не надо было ни для кого просыпаться.
До срыва она помнила себя такой: встать в шесть, разбудить, приготовить, отвезти, вернуться, убрать, сготовить снова, выслушать, смолчать, улыбнуться на корпоративе Гены, снова смолчать. Дочь Аня в Екатеринбурге, звонит раз в неделю по расписанию. Сын Митя живет в двух кварталах, но заходит только когда нужна машина или деньги.
Нервный срыв случился в субботу, в продуктовом. Она стояла у полки с макаронами и вдруг поняла, что не помнит, что Гена любит больше — рожки или спагетти. Двадцать три года, и она не помнила. Корзинка выпала из рук. Дальше, скорая, Гена с каменным лицом, Валентина Петровна с советом «взять себя в руки», и потом белые стены, овсянка в семь тридцать, и медсестра Катя.
Аня звонит
Дочь позвонила через три дня после выписки. Голос осторожный, как у человека, который идёт по льду.
— Мам, ну как ты?
— Хорошо. Гуляю. Сегодня дошла до парка.
— Папа говорит, что ты... что у вас всё сложно.
— Да.
— И что ты ведёшь себя странно.
Нина сидела на скамейке у пруда. Утки ходили по берегу деловито, как будто им было куда торопиться. Одна, рыжеватая с задранным хвостом, посмотрела на Нину и отвернулась
— Аня, — сказала Нина, — я выбрала себя. Это может выглядеть странно.
— Ты собираешься разводиться?
— Не знаю ещё.
— Мам. Ты понимаешь, сколько папе лет? Он один не...
— Ему пятьдесят семь. Он здоровый мужчина.
— Но он привык...
— Я знаю, к чему он привык.
Помолчали.
— Ты обиделась? — спросила Аня.
— Нет, — сказала Нина. И это была правда. Обиды не было. — Я просто устала объяснять. Приедешь, поговорим.
— Я постараюсь в мае.
— Хорошо.
Утка с задранным хвостом вернулась. Покосилась. Нина достала из кармана полбублика, взяла в киоске у парка, просто так, потому что захотела, и бросила у воды. Утка подошла, поклевала, ушла. Никакой благодарности. Нина почему-то улыбнулась.
Впервые за двадцать три года она купила что-то просто потому, что ей захотелось. Не для кого-то. Для себя.
Геннадий
Гена приехал домой от мамф, куда переехал на время ее болезни в пятницу вечером.
Позвонил заранее — вежливо, как чужой человек. Нина открыла дверь, пропустила в прихожую. Он разулся, повесил куртку на крючок, свой крючок, правый, и прошёл на кухню. Сел на своё место. Положил руки на стол.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.
— Спасибо.
— Мать говорит, ты отдала её чашку.
— Да.
— Зачем?
— Потому что это её чашка.
Гена помолчал.
— Нин. Я понимаю, что было... тяжело. Но ты же понимаешь, я не мог всё бросить. Работа, контракт, мать болела в феврале...
— Я знаю.
— Тогда в чём проблема?
Нина поставила перед ним чашку с чаем, его чашку, синюю, которая всегда была его. Налила себе. Села.
— Проблема в том, что ты позвонил дважды за сорок два дня. И оба раза, по делу.
— Я не знал, что...
— Гена. — Она не повысила голос. — Я не обвиняю. Просто хочу, чтобы ты понял: я вернулась другой. Я не знаю ещё, что будет с нами. Но я знаю, что больше не буду жить так, как жила.
Он смотрел на неё. В его глазах было что-то, растерянность, может быть. Или что-то ближе к страху.
— И что?
— Не знаю пока. Поживём — увидим.
Он пил чай долго. Потом поставил чашку, встал, снова надел куртку. У двери обернулся.
— Ты позвонишь?
— Если захочу, позвоню.
Дверь закрылась. Нина осталась сидеть на кухне. За окном начинало темнеть. Где-то во дворе смеялись — громко, без причины, как умеют смеяться только тогда, когда всё хорошо.
Она взяла свою чашку обеими руками. Чай был тёплый.
Первый раз
Утром она записалась на курсы акварели.
Не потому что всегда мечтала рисовать, не особо. Просто объявление попалось в глаза, пока листала телефон: «Акварель для начинающих, вторник и четверг, 18:00, набор открыт». И она подумала: почему нет.
Светлана Борисовна говорила на последнем занятии: выписка — это не финал, это начало работы. Нина тогда кивнула вежливо, и не очень поверила. Теперь думала: может, и так.
Митя написал сообщение, коротко, без знаков препинания: "мам ты как". Нина ответила: "хорошо, скоро увидимся". Он поставил лайк. Она не обиделась. Дети — они такие: рядом, но на своей орбите. Это, наверное, даже хорошо.
С Геной она пока не говорила. Она не знала, чем закончится эта история. Но впервые за долгие годы это её не пугало.
В парке у пруда она снова купила бублик у киоска. Рыжая утка с задранным хвостом была на месте. Покосилась. Подошла.
Нина улыбнулась.
Вы когда-нибудь выбирали себя — даже когда это стоило дорого? Напишите в комментариях — читаю каждый.
Если вам понравилось — ставьте лайк и поделитесь в соцсетях с помощью стрелки. С уважением, @Алекс Котов.