Я уже писал о странном симбиозе государственных охранителей и «борцов за всё хорошее»: запрет кормит не только власть, но и её антагонистов

Я уже писал о странном симбиозе государственных охранителей и «борцов за всё хорошее»: запрет кормит не только власть, но и её антагонистов. С тех пор ничего нового мы, кажется, не узнали. Старый диагноз оброс ещё более острыми симптомами. Государство всё глубже уходит в логику запрета, а значительная часть его противников всё охотнее несёт моральную вахту у входа в «настоящее сопротивление». Заявленные враги синхронно берут новые высоты. Танго, как известно, танцуют вдвоём.

Именно поэтому так показателен эпизод с Александром Сокуровым на Венецианской биеннале. Его выступление на закрытой дискуссии «Инакомыслие и мир» было сорвано после открытого письма против его участия. Организаторы сослались на «внезапную недоступность», но история быстро переросла в спор о том, кто вправе говорить от имени инакомыслия. Письмо подписала узнаваемая эмигрантская культурная номенклатура, всё чаще меняющая искусство на обслуживание новой морально-военной ортодоксии. Один из заметных подписантов затем признал, что поддержал письмо, толком не вчитавшись в формулировки. Моральный суд, как выясняется, тоже можно отправлять пакетным голосованием.

Примечательно, Сокуров оказался неудобен почти для всех. Официальному миру он мешает самостоятельностью, а часть эмигрантской моральной сцены не прощает ему недостаточной чистоты, радикальности и неправильного места в иерархии страдания. Он живёт в России, говорит осторожно, но не растворяется в лояльности: спорил с Путиным, указывал на цензуру и сам сталкивался с запретами фильмов. В своё время Сокуров приходил поддержать Александру Скочиленко на суде, а теперь она сама оказалась среди подписантов письма против его участия. Когда-то Михаил Пожарский упрекал нас, что мы не разглядели в её акции почти сократовского согласия с собой. Тем выразительнее, что этот язык добродетели сегодня спокойно уживается с письмом против человека, чей жест солидарности ещё недавно был обращён к ней самой. Новая эмигрантская литургия не засчитывает несогласие как таковое. Ей нужен правильный тип несогласия, пригодный для международной витрины «настоящего диссидентства».

Ответ Сокурова прозвучал сильнее политических деклараций. По его словам, что бы эти люди ни писали о нём, как бы ни проклинали и ни демонстрировали ненависть, он всё равно полон сочувствия к ним. Россия, добавил режиссер, навсегда останется для них, если не Отечеством, то Родиной. Вместо очередного жеста отлучения он напомнил о связи, которую нельзя отменить петицией или правильной политической позой. Думаю, сегодня такой жест раздражает сильнее прямой пропаганды.

Так часть эмигрантской оппозиции всё чаще воюет уже не столько с режимом, сколько за право сертифицировать настоящее страдание. Когда политический проект выдыхается, на его месте вырастает почти религиозная практика взаимного отлучения. Там проверяют не аргументы, а степень ритуальной чистоты.

Отсюда и шум нынешнего распада. Одни требуют выгнать коллегу из либеральной платформы ПАСЕ за неполиткорректное слово. Другие обвиняют друг друга в финансовых схемах. Третьи вытаскивают сомнительные базы и компроматы. Спорить по существу незачем, куда важнее приклеить метку и показать, что человек уже внесён куда надо. В итоге эмигрантская оппозиционная среда всё чаще копирует худшие привычки того мира, против которого якобы борется: ведёт списки врагов, пишет моральные доносы, добивается признания через изгнание и снова решает, кто вправе говорить от имени «настоящего сопротивления».

Но дело не сводится к моральной деградации эмигрантской политсреды. Если всерьёз принять гипотезу о взаимозависимости запретителя и борца за правильность, власти и русофобской части оппозиции за рубежом, то клиническое состояние одной части уравнения должно говорить и о другой. Возможно, мы действительно стоим на пороге перемен (правда, не обязательно к лучшему). Старое диалектическое единство власти и её внешней моральной тени начинает поедать само себя. Один партнёр всё ещё запрещает, другой всё ещё отлучает, но танец становится всё менее убедительным. В таких уравнениях разложение редко остаётся строго односторонним