Её продали за три рубля. Не где‑то в глухой сказке, а прямо в трактире, на глазах у мужиков, которые ещё минуту назад стучали костяшками домино по столу и хрипло просили трактирщика подлить самогон.
В зале стоял густой табачный дым, пахло квашеной капустой и прокисшим пивом. Лампы коптили, бросая неровный свет на затёртые скатерти и липкие от пролитого спиртного столешницы. Мужики — краснолицые, небритые, с тяжёлыми руками и затуманенными взглядами — вдруг затихли, когда хозяин трактира, лысый и пузатый, вывел её к центру зала.
Она стояла, опустив голову, сцепив тонкие пальцы перед собой. Платье на ней было ветхое, с обтрёпанным воротом, а в глазах — ни слёз, ни возмущения, только какая‑то глубокая, выжженная усталость. Будто она уже давно перестала удивляться тому, куда забрасывает её судьба.
— Ну, кто даст больше? — хрипло выкрикнул хозяин, хлопнув её по плечу так, что она чуть покачнулась. — Пока что — три рубля! Есть желающие прибавить?
Кто‑то хохотнул. Кто‑то сплюнул на пол. Один из мужиков, с рыжей бородой и криво посаженной шляпой, махнул рукой:
— Да на кой она мне? Три рубля — и так дорого!
— Зато смирная, — поспешил заверить хозяин. — Не скандалит, не дерзит, работать умеет. Да и вид приличный, хоть сейчас в прислуги!
Молчание. Потом тот же рыжий нехотя бросил:
— Ладно, чёрт с тобой. Три рубля так три.
Монеты звякнули о столешницу. Хозяин схватил их, пересчитал, довольно ухмыльнулся и толкнул девушку в сторону нового «хозяина»:
— Забирай. И чтоб спасибо сказала!
Она подняла глаза — на мгновение — и тихо, почти неслышно, произнесла:
— Спасибо.
Рыжий хмыкнул, махнул ей рукой в сторону двери. Она пошла, не оглядываясь. А за спиной снова застучали костяшки домино, зашумели голоса, и кто‑то уже требовал:
— Эй, хозяин! Наливай!
Будто ничего и не случилось.
Но она всё ещё слышала эти голоса, пока шла следом за своим новым хозяином через тёмный двор, мимо штабелей дров и зловонной лужи у забора. Рыжий шёл впереди, покряхтывая и бормоча что‑то себе под нос. В воздухе пахло осенью, прелыми листьями и дымом из печных труб. Где‑то вдалеке лаяла собака, а над головой, в тёмном небе, мерцали первые звёзды.
Когда они подошли к покосившейся избе, рыжий остановился, почесал затылок и наконец обернулся к ней:
— Ну… будешь звать меня дядей Прохором. Работать будешь как все — в доме, во дворе, в огороде. Еду получишь, угол дам. Будешь паинькой — жить будешь сносно. А станешь ерепениться… — он многозначительно замолчал и выразительно сжал кулак.
Она молча кивнула.
— Вот и ладно, — пробурчал Прохор. — Заходи.
Дверь скрипнула, впуская их в тёплую темноту избы. Внутри пахло хлебом, травами и дымом от лучины. На лавке у печи дремала старуха, а у окна сидел мальчишка лет десяти и с любопытством уставился на незнакомку.
— Бабуля, — громко сказал Прохор, — вот, привёл помощницу. Теперь тебе полегче будет. А ты, Ванька, не пялься, дело найди!
Мальчишка шмыгнул носом и отвернулся, а старуха приоткрыла один глаз, окинула девушку оценивающим взглядом и прошамкала:
— Худая больно… Да ладно, руки‑то на месте. Поглядим.
Девушка сняла с плеч ветхую шаль и тихо спросила:
— Что нужно делать?
Прохор усмехнулся:
— А вот сейчас покажу. Сначала воды наноси, потом печь растопи… Да смотри, чтоб всё чисто было!
Она кивнула и пошла к двери — за вёдрами. Выходя, она на секунду остановилась, подняла взгляд к небу и глубоко вздохнула. Ветер шевелил её выбившиеся из косы пряди, а где‑то вдали всё так же лаяла собака.
Жизнь началась заново — за три рубля, в чужой избе, среди чужих людей. Но она была жива, а значит, оставалась и надежда.
Она вышла во двор, вдохнула прохладный осенний воздух и на мгновение замерла, прислушиваясь к себе. Где‑то глубоко внутри теплилось странное ощущение — не радость, нет, а скорее робкое удивление: она всё ещё могла чувствовать ветер на лице, запах прелых листьев, слышать далёкий лай собаки. Жизнь, даже такая, была лучше, чем… чем то, что было до.
Вёдра стояли у колодца — старые, с проржавевшими ручками. Девушка подошла, взялась за цепь и начала крутить ворот. Скрип раздался резкий, противный, будто жаловался на свою судьбу. Вода в колодце оказалась ледяной — когда она зачерпнула первое ведро, пальцы тут же онемели.
Пока она шла обратно к избе, из‑за угла выскочил мальчишка — тот самый, Ванька. Он остановился в нескольких шагах, разглядывая её с неприкрытым любопытством.
— Тебя как зовут‑то? — спросил он наконец, переминаясь с ноги на ногу.
Она помедлила, прежде чем ответить:
— Марфа.
— А я — Ванька, — важно представился он. — Ты теперь тут жить будешь?
— Да, — коротко ответила Марфа. — Помоги мне с вёдрами, если хочешь.
Мальчишка оживился, подбежал, подхватил второе ведро — то, что полегче, — и зашагал рядом, тараторя без умолку:
— У нас тут хорошо! Ну, почти хорошо. Дядя Прохор строгий, но если делать всё быстро, он не сильно ругается. А бабуля пироги печёт, когда настроение хорошее. Ты умеешь пироги печь?
Марфа едва заметно улыбнулась:
— Умею.
— Вот и хорошо! — обрадовался Ванька. — А то бабуля всё жалуется, что спина болит, да руки не те…
Они вошли в избу. Прохор сидел у стола, ковырял ножом в куске хлеба. Старуха пошевелила угли в печи, бросила туда пучок сухих трав — по комнате поплыл терпкий аромат.
— Ну, чего встала? — буркнул Прохор, увидев Марфу с вёдрами. — Ставь воду, да за дело берись. Печь растопи, полы вымой, да чтоб к вечеру всё блестело!
Марфа кивнула, поставила вёдра у печи и принялась за работу. Движения её были точными, выверенными — видно, не впервой. Ванька крутился рядом, то поднося щепки для растопки, то передавая тряпку. Бабуля поглядывала из‑под опущенных век, но молчала.
К вечеру изба преобразилась: печь жарко пылала, полы блестели, на столе дымилась миска с похлёбкой. Марфа поставила на огонь чугунок с водой — собиралась постирать своё ветхое платье.
Прохор, отхлебнув из кружки, окинул взглядом комнату и неожиданно произнёс:
— Ладно, справно. Вижу, работать умеешь. Завтра в огороде порядок наведёшь, да капусту с грядки уберёшь. А пока — садись, поешь.
Марфа присела на край лавки, взяла ложку. Еда показалась ей невероятно вкусной — может, оттого, что она давно не ела досыта, а может, просто от осознания, что сегодня ей есть где переночевать.
После ужина Ванька вызвался показать ей «её угол» — место на полатях, застеленное старым, но чистым половиком.
— Тут тепло, — деловито объяснил он. — И сверху никто не мешает. Только мыши бывают, но ты не бойся, они не кусаются.
— Спасибо, — тихо сказала Марфа, устраиваясь на ночлег.
Когда все улеглись, она долго лежала с открытыми глазами, слушая, как потрескивает лучина, как сопит во сне Ванька, как за стеной шумит ветер. Три рубля. Всего три рубля отдали за её жизнь. Но теперь у неё был кров, еда и люди, которые, может быть, когда‑нибудь станут ей почти родными.
«Я выживу, — подумала она, наконец закрывая глаза. — Я обязательно выживу».
И впервые за долгое время сон пришёл к ней легко и быстро, без кошмаров, без воспоминаний. Только тёплый свет печи да тихое дыхание спящих рядом людей.